Книга Холод на пепелище, страница 123 – Dee Wild

— Ещё бы это был ты, — пробормотала я. — Тот, кто называет себя богом, не может быть таковым. Как тот, кто не называет – не обязательно бог. Но я знаю, что время остановил ты. Для чего?

— Мы созерцаем. Но иногда… корректируем паттерны итераций, — сообщил застывший ветер. — Мы не сможем вывести вас за пределы ваших трёх измерений. Но мы можем дать вам паузу. Дать выйти за рамки того, что вы называете временем. Как когда-то ты сама вмешалась в итерацию маленькой птицы, позволив ей выйти из привычного хода вещей…

— Ты просто решил поучаствовать в моей судьбе, — прошептала я. — Всё так просто… И… одновременно сложно… Может, я нужна тебе для чего-то? — догадалась я. — Для чего?

— Мы – наблюдаем. Мы можем лишь замедлить ход песчинок в часах, но ты… можешь перевернуть сами часы. Не время, но его направление. Единственную вещь, которая имеет значение… Это представляет интерес для Созерцания. Это… уникально. Мы будем следить за тобой отсюда. А следующая встреча произойдёт… по ту сторону.

Фантом отца, изваянием застывший посреди туннеля, расслоился – сначала на силуэт, затем на мерцание, и наконец на фоновый шум неподвижного воздуха. Не осталось ни голоса, ни образа. Лишь послевкусие присутствия – ощущение, будто из комнаты вынесли источник незримого света.

— Подожди! — мой голос был пустым, потерянным в вакууме тишины. — Ты куда?

Вопросы, которые только что горели в голове, рассыпались в прах, не находя адресата. И тогда яркое сияние прожекторов встречного поезда стало сгущаться, собираясь в слепящее ядро. Время, сдавленное в пружину, готовилось сорваться с места, а мир, выдернутый на мгновение из пропасти, вновь начал падать обратно.

Я чувствовала это кожей. Нарастающей дрожью в костях. Граница между сном, воспоминанием, галлюцинацией и реальностью стёрлась окончательно. Отец, Марк, воробей, Созерцающий – всё это плавало в одном бульоне, и я тонула в нём, отчаянно нуждаясь в якоре. Физическом, тактильном, неопровержимом – якоре, что вернёт меня в реальность. И боль была универсальным языком, который не лжёт.

Вирус не симулирует лихорадку. Труп не притворяется мёртвым. Агония не может быть метафорой. Настоящая боль должна была вернуть всё на круги своя.

Механические пальцы обхватили запястье живой руки. Без жалости, без ненависти, с холодным, почти благоговейным любопытством к последнему, что осталось только моим – и принесла его в жертву. Сжала. Сжала так, что хрустнула кость, отзываясь в мозгу яркой, абсолютной вспышкой, которая выжгла всё – вопросы, страхи, образы. На миг не осталось ни «я», ни «мира» – лишь констатация факта: я есть. И быть – больно.

И в ту же секунду, словно вал на колёсах паровоза, тяжело сдвинулось с места время и начало свой разгон. Тишина лопнула, затопленная нарастающим, рвущим барабанные перепонки гулом возрождённого хаоса. Два механических творения – наша дрезина-скорлупка и стальной гигант-рудовоз – сначала медленно, затем всё быстрее устремились по рельсам навстречу друг другу, приближая столкновение.

Я больше не была участником событий – я стала зрителем собственной казни, и единственной сигнальной ракетой, которая горела, освещая последние секунды, была боль в запястье.

И спустя миг столкновение случилось – но не с дрезиной…