Книга Холод на пепелище, страница 121 – Dee Wild

— Я дала галке возможность себя изучить, а сама сделала вид, что она мне неинтересна, что я смотрю в сторону, — сказала я, покрепче сжимая рукоять. — Когда она решила, что я не представляю опасности, она отвлеклась, а я быстро прицелилась… и выстрелила.

Щёлкнул затвор. Приклад ударил в плечо. Птица, сбитая с крыши кормушки, трепыхнулась и камнем рухнула на асфальт. Одно крыло дёрнулось, спазматически распахнулось к небу и замерло. Чёрный флаг капитуляции перед смертью.

— Ты забрала её время, — прозвучал голос Марка из темноты, где растворился силуэт, скрытый встречными лучами мощных прожекторов.

— Оно бы и так иссякло. — Я почувствовала, как сжимаются кулаки. — Как время покалеченного воробья, где бы он ни был. Всё разрушается… Всё в итоге разрушается! Так какая разница, разрушу ли я это сама?!

… Много-много лет назад я сидела на лавочке у подъезда и неотрывно смотрела туда, где была щель, в которую двумя неделями ранее юркнул воробей. Её больше не было – кто-то пришёл прошлым утром и замазал её цементом. Наверное, рабочий. А я потратила полдня, ковыряя застывшую смесь какой-то железякой, пока меня не остановил дворник. И тогда я впервые почувствовала ту самую пустоту – не печаль, а холодную, бездонную яму, в которой тонет смысл любого действия. Ту самую пустоту, что поселилась во мне с тех пор – отныне и навсегда…

Можно ли сделать чуть больше? Можно ли отказаться принять «чуть больше», как предел? Если так – мне оставалось лишь взломать дверь в подвал…

Скрипнув несмазанным доводчиком, открылась дверь, и на крыльцо подъезда вышел отец.

— Лиза, куда делись все пули от винтовки? — строго вопросил он.

Похоже, сегодня он заглянул в сейф. Впервые за две недели.

— Я их потратила, — бесцветно произнесла я. — Каждый день, когда ты был на работе, я их… тратила.

Он некоторое время молчал, пристально меня изучая, а затем спросил:

— Значит, все эти мёртвые птицы на помойке – твоих рук дело? И всё началось с того самого воробья?

— Я не смогла его спасти, — ответила я без эмоций, — поэтому отомстила за него.

— Отомстила тем, кто по-настоящему виноват?

Теперь промолчала уже я.

— Ответь мне на один вопрос, — попросил отец через некоторое время. — Для чего создан человек?

Порой папа любил спросить о чём-нибудь большом. А я с какого-то времени начала отмахиваться от этих вопросов, как любой подросток, чьи мысли заняты учёбой и суетливыми развлечениями.

— Чтобы разрушать, — выдохнула я, и это был диагноз, поставленный самой себе. — Он только это и умеет. Разрушать. И я… я тоже разрушаю. Ты же видишь…

Папа снял очки, медленно протёр стёкла, глядя куда-то поверх меня.

— Человек настоящий не тогда, когда думает, — наконец сказал он. — Настоящие его поступки – это то, что он делает, не раздумывая. Правильным был твой первый порыв – стремление помочь. Но гнев завёл твои мысли не туда…

— Человек создан, чтобы разрушать, — упрямо повторила я. — Всё, что он делает вокруг – просто улучшает свои условия за счёт разрушения остального мира.

— Нет, — отрезал отец. — Разрушение – это то, что происходит само. Гниёт дерево, стирается камень, сгорает звезда. Ты не создана для того, что происходит само. Ты создана для единственной вещи, которой без тебя не будет. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни снисхождения. — Для выбора. Между жестокостью и милосердием, между бездействием и поступком. Даже если кажется, что выбора нет – он всегда есть. Он в том, чтобы не принять «естественный» порядок вещей как приговор.