Книга Холод на пепелище, страница 140 – Dee Wild

— И поэтому я остался человеком, — скрипнул динамик. — В отличие от тебя.

— А ты взгляни в зеркало, — криво усмехнувшись, предложила голова. — Ой, забыла… тебе нечем смотреть. И не на что.

— Что ты делала в поезде? — я оборвала этот цирк.

— То же, что и вы. Охотилась за «Книгой судьбы». И нашла её.

— Кто заказчик?

— Тот же, что и у вас. «Базис». Но я искала её не затем, чтобы сдать толстым котам из мирового правительства. Как раз наоборот…

Я уже мысленно примеряла к ней методы допроса, но они теряли смысл. Как пытать то, что не чувствует боли?

— А Марка за что? — спросила я, и голос дрогнул. — Мы же могли договориться.

— Мне нужны были твои страдания, — отчеканила она, и её зрачки, два чёрных провала, впились в меня, выискивая трещину.

— ЗАЧЕМ?! — сорвалось у меня. — Мы же не виделись с тех пор, как…

— … как ты предала нас всех и сбежала из интерната.

— Я пошла за помощью! — выкрикнула я. — Мы вернулись на следующий день! Но было поздно!

— Мы все должны были разделить одну судьбу, — сказала она. — Но я стала чудовищем, а ты – нет. Ты слишком легко отделалась. И я решила… сделать тебя чудовищем сама.

— При чём тут я?!

— Когда я добралась до Каптейна… Припоминаете, Иван Иванович? — она попыталась повернуться к нему, но было нечем. — Я вышла на Слесаря, а когда пришла к нему, дом был опечатан полицией. Затем я нашла Карбона и Мясника… Вернее, то, что от них осталось. Пришла к Рефату – а там рыдала его безутешная вдова… Ты, Лиза, прошла по моему списку! Ты конфисковала мою месть! Украла у меня их всех! Ты отняла у меня каждого, кому я хотела отомстить!

Холодная, электрическая ненависть наполняла её взгляд.

— Всё это сделала выскочка с железными руками, которой помогала подружка-полицейская! Будь у меня тогда это тело… я бы опередила вас. И, возможно, покончила бы с вами. После этого я и решила разделаться со своими слабостями, избавиться от них. От памяти. От мяса.

Она замолчала.

— Что с тобой случилось? — спросила я, пытаясь уловить в её словах что-то ускользавшее, какую-то нестыковку. — После интерната?

— Тебе лучше не знать, — процедила она. Повисла пауза. — Но… я расскажу. Я ненавидела своё тело. За то, что они с ним делали… неделями. А потом… они просто заперли нас в клетке, как зверей. И ушли… Оставили нам одно ведро. На всех… Дождь пошёл только на седьмой день, а до тех пор… — Она запнулась. По лицу её прошла электрическая судорога – словно сброс напряжения в аналоге нервной системы. — На седьмой день пошёл дождь. Мы не могли встать. Лежали и слушали, как вода стекает по крыше сарая. Совсем рядом. Мы подставляли рты каплям, которые сочились сквозь ржавую крышу… А потом, когда уже не осталось сил, пришёл голод. Настоящий. Не урчание в животе, а тихий, белый гул в костях и в голове…

Её лицо, восковое и неподвижное, уставилось в пустоту чёрными глазами.

— Это была Грета. Она напала ночью. Днём я не дала ей… откусить кусок от мёртвой Алексы… Пришлось задушить её голыми руками… Жаклин и Фатима… они выдержали, не перестали быть людьми… И мы просто лежали, а я всё ждала, когда на следующий вдох не хватит сил. Их стоны стихали, пока они не умерли. А я осталась.

Она перевела на меня свой тёмный, бездонный взгляд.

— Каждая минута была борьбой. Я потеряла им счёт, но в конце концов сдалась и стала есть… Надо было наесться, пока они не начали гнить… То, что я увидела в глазах солдата, когда он взламывал клетку… Это был не ужас. Это было даже не отвращение ко мне, а нечто гораздо более глубокое…