Книга Холод на пепелище, страница 198 – Dee Wild

— Но мы же… — бормотал старик. — Мы ведь с тобой…

Он искал слово. «Семья»? «Друзья»? «Команда»? Все эти слова были ключами к дверям, которые я уже за собой закрыла.

— Понимаешь… — перебила я его, и голос мой стал тихим, почти созерцательным, как будто я комментировала движение этих стеблей вдали. — Я насмотрелась на людей. На то, как они обращаются друг с другом, как пытаются сожрать – ровно так же, как тот скат несколько часов назад сожрал птицу. Но тот скат делал это, чтобы не умереть от голода. В его действиях была чистая, жестокая необходимость… Разница между тем, что люди привыкли называть «разумным» и «неразумным» существом – лишь в том, что так называемое «разумное» убивает не только для пропитания, но и для изощрённого удовольствия… Разум не возвысил нас. Он лишь изобрёл новые, более изощрённые способы быть зверем. И прикрыл их красивыми словами. «Прогресс». «Эксперимент». «Высшая цель».

Остановившись на берегу, я всматривалась в стебли, которые один за другим обнимали крошечные валуны и медленно втягивали их в свою плоть, как океан принимает каплю. Без насилия. Аккуратно и даже нежно. Просто потому, что он был там, и они были здесь, и граница между «вне» и «внутри» в этом мире была условностью. Просто как часть процесса.

А затем я села, скрестив ноги, на мягкий бурый ковёр почвы, который принял мой вес без протеста. Поза наблюдателя. Поза того, кто уже почти неотличим от пейзажа. Кто более не участвует.

— Очередной приступ человеконенавистничества, — проскрежетал дядя Ваня. Он пытался поставить диагноз, обезвредить мою позицию ярлыком. — Я часто слышал от тебя такое. А порой и видел, как ты сама это делаешь – убиваешь. Ради своей ненависти.

Он всё ещё пытался играть в психолога, анализировать образец.

— Я не ненавижу людей, — устало улыбнулась я – улыбкой, которая была похожа на трещину в маске. — Я просто не понимаю их. Редкий из них, получив какую-то возможность, не использует её ради наживы, но есть и справедливые. Редкий из тех, кто придерживается общественных норм, не подумает вслед ближнему гадость, но есть и те, кто хотя бы укоряет себя за это… Но знаешь, что самое смешное?

— Что? — машинально спросил он.

— Даже если кто-то из вас желает мне добра, всё получается ровно наоборот. Вы все, даже желая добра, плодите одно зло.

Это был не упрёк, но констатация закона природы, как закона тяготения. Зло – побочный продукт человеческого действия. Даже самого чистого.

— По-моему, ты перекладываешь с больной головы на здоровую.

— Теперь я помню почти всё, — сказала я. — Всех людей, которых видела, всех нелюдей. Я не помню последний год, но всё, что было раньше – помню прекрасно. Знаю, что делала сама… Я старалась быть справедливой. Иногда это было мучительно, а порой приносило удовольствие. Иногда я была равнодушной к другим, могла пройти мимо, но только не тогда, когда кто-то в настоящей беде… — Я перебирала свою жизнь как чужие чётки – и каждый поступок был бусиной, которая оказалась пустой внутри. — И я помню, как ты, дядя Ваня, был добр ко мне – а в итоге оказался таким же, как и они. Жадным до наживы. Не до денег. До власти, контроля, участия в этом детсаду, который вы называете «большой игрой».

— Но это же ты с горящими глазами погналась за теми тридцатью миллиардами!