Книга Холод на пепелище, страница 61 – Dee Wild

— И что это за способности такие? — заинтересовалась я.

— Те, что работают только в экстремальных условиях, на практике, — пояснила она. — С тобой я стала опытным музыкантом, а ты, как музыкальный инструмент, имеешь свои струны. Стоит дёрнуть за нужные в правильной последовательности, начинает играть музыка, и ты сносишь всё на своём пути. Меня – первой.

— И много раз ты делала это со мной? — шептала я, и мне казалось, что это был крик. — Сколько раз я тебя убила?

— Пятьдесят шесть раз мгновенно, — моментально ответила она, будто вызубренную таблицу умножения. — Из них двадцать два – через повреждение ствола мозга. Твой излюбленный приём… Ещё двадцать – в результате критических увечий… Я помню свой первый раз – ты сделала это осколком экрана. Пробила мне гортань первым ударом… Я хорошо помню панику – не от боли, а от осознания, что я не могу докричаться до тебя. Но… после девятого удара это стало уже неважным… Ты плакала. Обнимала моё тело в ванной и выла, как животное, а потом прикрыла меня занавеской, вернулась в комнату и забилась в угол. Вырезала на руке моё имя тем самым осколком… — Взгляд её стал отрешённым, пустым, будто обращённым к той боли, которую она уже прожила, вычерпала без остатка. — В одиннадцатый раз ты впервые сожгла меня заживо. Девятнадцатая смерть… Я долго мучилась после того, как ты сломала мне позвоночник об стол…

Она задумалась на секунду.

— Те пятьдесят шесть были почти мгновенными, милосердными, но вот остальные… Остальные были достаточно медленными, чтобы я успела ощутить, как системы отказывают одна за другой… Смерть, Лиза, перестаёт быть событием. Она становится рутиной. А боль… боль давным-давно, ещё до всего этого стала языком, на котором мы с тобой общаемся… Кстати, занятно, что в первый раз ты сделала это в пятницу тринадцатого… Августа, разумеется. Сейчас февраль сорок шестого по земному календарю…

Она говорила что-то ещё, а в моём сердце оборвался невидимый трос, и груз неизбывности совершённого многотонной тяжестью повис на шее. Озноб, игольчатый и неостановимый, пробирал до самых костей, сводя челюсти неконтролируемым тремором. Кишки сжались в ледяной узел, всё перестало быть значительным, и осталось лишь число. Семьдесят шесть.

Я была не человеком, а мясорубкой, бесконечной конвейерной линией. Машиной по производству трупов, которая включалась снова и снова. А она – бесконечно возобновляемым сырьём. Человек, погибший семьдесят шесть раз от моей руки, стоял передо мной как ни в чём не бывало.

— Неужели ты… сознательно… — выдавила я из себя, — … снова и снова… подставляешься под меня? И всё ради какого-то эксперимента?

Если во всём этом вообще была хоть капля правды… Незваными гостями вспышки воспоминаний стробоскопом замерцали вдруг перед глазами – низвергающиеся с потолка потоки воды, осколок стеклопластика в руке, и ноги, торчащие из ванны… Расплавленная одежда на безвольно лежащем обугленном теле, похожем на манекен… Кровавая клякса на белоснежной стене, а под ней – сложенное в кучу тело с размозжённой головой…

И рука. Дрожащая, сжатая в кулак побелевшая рука перед глазами, которая двигалась – а следом за ней горстями перемещались в воздухе стальные инструменты, разгонялись и впивались в плоть острые ножи, метались по комнате и наматывались на шеи провода, с криком неслись поднятые в воздух люди, горели заживо, валялись в корчах на полу и барахтались в бордовой жиже… Страннее всего было то, что я видела это со стороны, будто смотрела запись с камер видеонаблюдения. Я видела свою спину, свою руку, а затем… затем начиналась бойня.