Книга Холод на пепелище, страница 64 – Dee Wild

— Сейчас какой год? — недоверчиво прищурилась я.

— Две тысячи сто сорок шестой.

Да, год назад… Год назад? Если принять всё за чистую монету, это значит… что целый год выпал из моей жизни. Как и семьдесят шесть выпавших из памяти убийств за полгода – по одному на каждые два дня…

Но самое чудовищное было не в цифрах. Самое чудовищное пряталось в паузах между её словами, в лёгком наклоне головы, когда она говорила о «перезаписи сознания», о «ксероантропах», обо всём этом безумии, что накрывало меня с головой. Где-то в этих тщательно отстроенных предложениях должна была скрываться боль. Хотя бы её тень. Искажение голоса. Хоть что-то…

Она снова смотрела на меня. Я силилась разглядеть ложь в её глазах, но её там не было. На лице её застыла борьба усталой жалости и ощущение необходимости хотя бы попытаться ещё раз достучаться до стены.

Вновь её ладонь, стянутая латексом, коснулась моей щеки – тёплая, но безжизненная. Прикосновение Софии теперь казалось почти материнским.

— Я не меняю тело без крайней нужды, — прошептала она. — Я бережно храню каждый ожог, что ты мне нанесла. Каждую рану. Потому что и эта боль – тоже ты.

Вот оно – то, что я выискивала в её глазах. И я, обессиленная, перестала сопротивляться. Её прикосновение не причиняло боль, не было частью эксперимента, не выворачивало меня наизнанку – впервые за долгое время. Я же отчаянно жаждала подтверждения, что я ещё могу что-то чувствовать, кроме всепоглощающего опустошения.

Я с трепетом подалась вперёд. Её пальцы, неласковые и властные, перебрались с моей щеки в волосы, не притягивая, а фиксируя, будто готовя к казни. Или к последнему причастию.

— Дыши, — приказала она, и её губы обожгли меня укусом, в котором не было ни похоти, ни ненависти – только холодный, методичный ритуал, который был для неё слаще любой страсти.

Я вдохнула, и в лёгкие ворвался её запах – смесь сладкого каучука, нежной кожи, стерильного мыла и едва уловимой, приторной пыли распада. Запах Ковчега. Нашей общей могилы. Её рука легла на мою грудь, поверх бесчувственной ткани белья, прижимая к спинке капсулы.

Я могла только принять – как принимают рак на последней стадии, как принимают неизбежное. И я принимала. Впускала в себя этот холод, власть, эту финальную иллюзию близости, что резала больнее скальпеля. Это была не ласка, а последняя инвентаризация перед тем, как пустить ценное сырьё в переплавку.

Её дыхание согревало кожу между ключицами, а губы мои застыли в дюйме от её виска, где пульсировал чип-приёмник для её сознания. Мы замерли в этом чудовищном подобии объятий – палач и орудие, тюремщик и единственный узник, который уже не помнил, каково это – быть человеком.

Ее ладонь в чёрном латексе скользнула с моей груди вниз. Материал на её коже был тёплым, но сам жест был холоднее льда. Движение было неспешным, хирургически точным, словно она сканировала изгибы тела для каталога, заносила их в базу данных моей многомесячной агонии. А я… застыла, превратившись в идеальный объект для её изысканий.

Она не торопилась. Её пальцы обошли ребра, спустились по плоскому животу и замерли. У самого края – на том чувствительном холмике плоти, что когда-то был центром мира, источником стыда и восторга, а теперь стал просто анатомической деталью. Придатком к механизму разрушения. Воздух перестал поступать в легкие, сердце сжалось в ожидании финального, решающего прикосновения…