Онлайн книга «Утесы»
|
Агнес закатила глаза. Но улыбнулась. Ей, кажется, нравилось с ним спорить. — Хэммонд говорит, что вера в эту чушь у женщин является признаком нервного расстройства. Первая леди поселила медиумов в Белом доме, чтобы в любой момент общаться с покойными сыновьями. Будь я на месте Линкольна, давно бы с этим покончил! «Но ты не на месте Линкольна», – мысленно возразила я, правда, вслух ничего не сказала. Не успела я задуматься, почему меня так задели его слова, как он продолжил: — Хэммонд открывает в Капитолии музей анатомии человека. Он велел военным врачам собирать и присылать ему с фронта ампутированные части тел. У него уже шесть тысяч образцов. Кости, сердца, мозг. Ноги и руки с застрявшими пулями. — Но это варварство. – Ханна схватилась за горло. Я догадалась, что она вспомнила брата: после его смерти тело, присланное с фронта, стало для нее единственным утешением. Как и тело Сэмюэля. Мне захотелось взять ее за руку, но при всех я не могла. — Ничего подобного, – ответил Кросби, – это делается во имя науки. В нашей стране никогда не было такого музея. Никто не знал, что сказать. Агнес принялась описывать заметку, над которой сейчас трудилась: в ней она осуждала дезертиров, скрывавшихся в лесах вокруг Авадапквита и по всему Мэну, и тех, кто заплатил триста долларов, чтобы на войну вместо них пошел кто-то другой. А мне хотелось спросить, почему не пошел на фронт Кросби. Я рассказала, что старейшины шейкеров ездили в Вашингтон и просили Линкольна освободить их от воинской обязанности по причине того, что они миролюбивы. Сестра сообщила об этом в письме. Президент согласился, но шейкерские поселения все же не избежали влияния войны. В поисках пищи и крова к ним приходили и солдаты Союза, и конфедераты, и шейкеры привечали всех, хотя, безусловно, сочувствовали Союзу[40]. Агнес не понимала, чем шейкеры отличаются от медянок[41], которых презирали за трусость. — Таких людей совсем не заботит борьба за освобождение чернокожих, – заметила она. Ее слова возмутили меня. Я возразила, что шейкеры принимали у себя беглых рабов, еще когда я была ребенком. В наших поселениях черные и белые жили бок о бок, сколько я себя помнила. Я могла бы спорить с ней и дальше, вспомнить, что Мэн стал отдельным штатом в рамках Миссурийского компромисса[42], и Агнес и другие этим гордились. Могла бы отметить, что семьи Агнес, Ханны, да и почти все белые семьи Авадапквита сами участвовали в работорговле, хоть и не напрямую: просто эти рабы трудились на сахарных и табачных плантациях Карибских островов, вдали от глаз. Но сахар и табак, который они собирали, предназначался американцам, и в Америку его привозили новоанглийские корабли. Однако об этом никто не хотел говорить. Все же мои слова немного осадили Агнес, и она написала об этом в газете. Она хвалила шейкеров за непоколебимую веру в истину и справедливость и добавляла, что за все годы нашего знакомства я всегда служила для нее превосходным примером шейкерского воспитания, формирующего в человеке стойкую мораль. В колонке она называла меня «экономкой сестры, которая живет в ее доме много лет», и это описание почему-то задевало, хотя я знала, что обижаться на него не следует. Примерно так же я себя чувствовала, когда мать Сэмюэля приезжала навестить детей. Тогда я растворялась в окружающей обстановке и становилась незаметной, как потайная дверь в мою комнату на втором этаже, сливающаяся со стеной. |