Книга Утесы, страница 158 – Джули Кортни Салливан

Шейкеры хорошо подготовили меня к жизни, которую я теперь вела. У меня не было имущества; я не имела законных родственников. Но у меня была семья. Я познала главное богатство мира. Я вспоминала девушек из шляпной мастерской в Портленде, где мы познакомились с Агнес. Те вечно рассуждали о том, «как положено», и разочаровывались, если кто-то поступал как «не положено». Если жених медлил и не делал предложение, с ним следовало расстаться, несмотря на чувства. У меня же никогда не было представления о том, «как положено». Поэтому я могла жить так, как считала нужным, по-настоящему свободной.

Со временем в памяти остается лишь самое плохое и самое хорошее. Помню, как мы с Ханной и детьми катались на коньках на замерзшем пруду в миле от дома, где теперь находится поле для гольфа. Помню свою первую рождественскую елку: ее поставили в гостиной у окна, я сидела на подоконнике, взяв Джеймса на колени, и мы оба с восторгом на нее глазели. Дни рождения с тортом и мороженым, прогулки с Ханной в сумерках и наши руки, то и дело будто случайно соприкасавшиеся.

Я сожалею лишь о сложностях, которые мы себе создали. О глупостях, из-за которых переживали. Мы не знали, что нам отведено катастрофически мало времени. Намного меньше, чем я думала. Со дня нашей встречи до дня моей смерти прошло всего семнадцать лет. Один миг. Песчинка.

«Работай так, будто тебе осталось жить тысячу лет, и так, будто день твоей смерти наступит завтра».

Когда я жила у шейкеров, эти слова матушки Анны повторяли каждый день, но тогда я не понимала их смысл. Теперь они звучат в моем сердце. Матушка Анна прожила всего на десять лет больше моего, но сумела затронуть жизни многих. Некоторые живут вдвое дольше и не оставляют после себя никакого следа.

Мне было тридцать восемь лет, я затевала очередную генеральную уборку по весне, и тут меня одолела чахотка. Такова жизнь: планы, планы, планы, а потом все вдруг обрывается, и ты паришь под потолком спальни и смотришь вниз на свое тело на кровати. Я с потрясением все осознала, и в этот миг вошла Агнес. Она подошла к кровати, заплакала, коснулась моей щеки и достала из кармана маленькие ножницы. Отрезала локон моих волос. Сейчас эти волосы в кольце, которое Агнес подарила Ханне вскоре после моей смерти; на нем гравировка с надписью: «Мы еще встретимся».

Ханна носила кольцо много лет, но в конце концов вид его стал слишком ее печалить, и она убрала его в ящик с памятными вещами, где лежали письма от брата, амбротип, на котором фотограф запечатлел их с Сэмюэлем, и шляпка, которую я для нее сделала, ее любимая и уже истрепавшаяся. Она поставила ящик в мою старую комнату, надеясь когда-нибудь рассказать о нем детям, но так и не стала. В какой-то момент она захотела обо мне забыть и велела Джеймсу заклеить дверь обоями и покрасить стену, чтобы каморку никто не обнаружил.

Ханна похоронила меня на семейном кладбище. Она не могла заказать мне такое же надгробие, как у Сэмюэля, – это было просто немыслимо. Нанимать камнетеса, платить ему, идти к пастору и просить его одобрить надпись для простой служанки, какой я являлась в глазах всего мира, – это вызвало бы слишком много вопросов.

Я это предвидела и заранее сказала ей, что не хочу надгробие над своей могилой. Шейкеры умирают, как жили, им чужды украшательства и тщеславие.