Онлайн книга «Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1»
|
Март 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев». А на следующую неделю Лёха, человек универсальной профессии и хронического везения, переквалифицировался в испытатели. Сам он это объяснял просто: если уж судьба требует отдыхать, значит, нужно летать. Рычагов, всегда находчивый, организовал для него целую «научно-исследовательскую экспедицию по чужому железу». Задача была ясна, как рассвет над аэродромом: облетать всё, что можно, и написать отчёт для Родины — пусть, мол, Москва знает, чем дышит авиация буржуинского мира. Начал Лёха с немцев — с Heinkel He-111. Да-да, того самого, что в будущем будет сбрасывать на Европу многие тонны железных аргументов Третьего рейха. Два носителя этих «аргументов» стояли на дальнем краю аэродрома, уныло опустив хвосты, как провинившиеся гимназисты. Во-первых, этот Heinkel ни черта не походил на те, что Лёха видел потом в хронике. Там — гладкий фюзеляж, изящная капля остекления, где пилот, штурман и стрелок сидят плечом к плечу, словно братья-сироты. А здесь — старомодная кабина с угловатым фонарём, перегородками, рычагами в три этажа и таким ощущением, будто конструктор собирался сделать трактор, но в последний момент прикрутил к нему крылья. Лёха, как всегда, взялся за дело быстро и основательно. Он организовал китайцев, заставив их мыть, чистить и заправлять самолёты, пока те не начали проклинать все немецкие алфавиты, нарисованные на бортах иероглифами. Его бывший стрелок, а ныне уважаемый механик Валентин Андреевич в какой-то момент взмолился: — Хренов! Изыди в жопу отсюда! Сколько можно добро на дерьмо переводить! На второй день двигатель наконец заурчал — обиженно, с китайским акцентом, но всё же заурчал. Взлетел Лёха осторожно, будто проверял, не разойдётся ли самолёт по швам при первой же попытке вспомнить молодость. Воздух держал «Хенкель» терпимо, но с таким выражением лица, как у чиновника, работающего сегодня за одну только зарплату. Впечатления? Да никаких. Самолёт летел. Наверное, он даже мог сбрасывать бомбы. Да, удобство пилота по сравнению с его СБ впечатляло, но… дальше шли одни «но». Особенно Лёху поразила идея выдвижной нижней башенки стрелка. Сумрачный тевтонский гений не подвёл. Самолёт, до того хорошо державшийся в воздухе, вдруг стал напоминать старого осла, которому на спину поставили пианино. Скорость зверски упала, управление превратилось в мучение, а стрелок, выглянув наружу из своей опущенной в поток будки, выразил эмоции лицом, с которым обычно выражают просьбу вернуть билет. — Наверное, переделают к сорок первому, — решил Лёха и написал позитивную реляцию, отметив плюсы и мимоходом упомянув минусы. Глядишь, и привлечёт внимание к этой лайбе кого-нибудь из начальства, — подумал он. Март 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев». А буквально следующим утром Лёха остановился посреди полосы, будто наткнулся не на самолёт, а на призрак из будущего. Перед ним стояла машина, которую он меньше всего ожидал увидеть в Ханькоу, сверкая на утреннем солнце гордостью в каждой заклёпке. — Хрена себе! Дэ-бэ-третий! — протянул он, прищурившись. — Надо же… Они уже летают! А я думал, их только к самой войне пустят в серию… Он подошёл ближе, с тем осторожным уважением, с каким кавалер подходит к даме, чьё имя давно вычеркнуто из записной книжки, но всё же иногда приятно вспоминается по ночам. Самолёт стоял у ангара — длинный, серебристый и горделивый. На фоне местных потрёпанных СБ он выглядел, как посол цивилизации, случайно заглянувший на деревенскую свадьбу в китайскую глуши. |