Онлайн книга «Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1»
|
Лёха судорожно принялся открывать фонарь кабины: застывший металл неохотно поддавался толчкам и ударам молодого лётчика. Штурман с Лёхой выбрались из своих тесных «нор» — штурман из носовой будки, Лёха из хвостовой — почти одновременно. Ветер сразу ударил морозом в лицо. Они переглянулись и молча рванули к кабине командира. Вдвоём они навалились на застывший механизм, дёрнули, задыхаясь в неудобной позиции, потом снова приложили усилия на раз-два-три — и, наконец, сдвинули фонарь. От стоявшего вдалеке домика к ним первой спешила пара мужиков. Глаза у бегущих людей были квадратные — московский рейс сел прямо к ним во двор! Из-за сарая показался чёрный выхлоп, донёсся раскатистый треск — трактор завёлся и, чихая, рванул по накатанной дороге к самолёту. Командир сидел бледный, почти серый, сжавшись на сиденье, стиснув сквозь тяжёлый комбинезон правый бок обеими руками. Губы пересохли, дыхание было прерывистым. — Живот… справа… режет… — выдохнул он едва слышно. Декабрь 1937 года. Взлетная полоса Могочи… Железнодорожная больница оказалась на деле скорее большой амбулаторией со стационаром. Врач отсутствовал — фельдшер, растерянный и бледный, сбивчиво объяснил, что доктора вызвали ещё два дня назад в Читу. Сам он ни разу в жизни не оперировал аппендицит и, глядя на командира, корчившегося от боли, только беспомощно заламывал руки. — Надо везти в лагерную, — выдохнул он. — У них там хирург есть. Светило из Питера… Ну то есть враг народа конечно, но оперирует он всю жизнь… — Не довезём, — мрачно ответил штурман, видя, как лицо командира стало совсем серым. Фельдшер обречённо вздохнул и закрутил телефонную ручку. — Станция?.. Дайте лагерь… Дальше последовали длинные и сбивчивые объяснения — что спецборт экстренно сел у них, что командир с острым животом, что доктора в посёлке нет, вызван в центр, а с апендицитом до лагеря лётчика не довезти. Судя по потерянному, испуганному голосу фельдшера и длинным паузам, в ответ ничего хорошего ему на том конце провода не сказали. Лёха, взял трубку у потерянного медработника и впервые заговорил официальным, звенящим сталью голосом: — Герой Советского Союза, капитан Хренов. Политуправление РККА. С кем говорю? Дежурный? Представьтесь ещё раз, я записываю. Дайте немедленно начальника лагеря… Думаете, меня просто так поставили сопровождать этот борт? Спецрейс, на контроле Политуправления. Соедините… Жду. Минутное потрескивание, и в трубке раздался хрипловатый голос — властный, в котором слышалось завуалированное недовольство, но с явно проскальзывающими осторожными нотками. Хренов очень спокойно и даже размеренно изложил ситуацию, намеренно подчеркивая политическую важность задания и исключительность сложившейся ситуации. На том конце на несколько секунд замолчали, потом сухо буркнули: — Понял. Конечно пойдем на встречу коллегам. Сейчас пришлём доктора. И связь оборвалась. Хирург появился спустя двадцать минут. Высокий, сутулый, с узким лицом и усталыми глазами. Первым делом он закатал рукава и тщательно вымыл руки, и, не терпя возражений, выгнал всех посторонних из «операционной», оставив только фельдшера. Через полчаса коридор небольшой железнодорожной больницы уже гудел, как улей. Набежали местные чекисты, во главе которых явился сам начальник лагеря, администрация посёлка, представители местной воинской части, авиаторы. В приёмной столкнулись шинели, ватники и кожаные тужурки. Лёха аккуратно представился начальнику лагеря и, отведя его насколько возможно в сторону, развернул бумагу с печатью Политуправления и подписью Смирнова. |