Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 28 – Алексей Хренов

Выйдя к ним с кипой исписанных листочков и увидев больше двадцати лётчиков в возрасте от тридцати до сорока пяти, Лёха замандражировал, пожалуй, не меньше, чем когда шёл в сумасшедшую атаку на испанский линкор или кидал бомбы в их же крейсер. В итоге вместо часового доклада его листочки, что он сжал в руках, вылились в два дня жарких обсуждений.

Надо сказать, что в первый момент обстановка в комнате была изрядно напряжённая: сказывалась и молодость Лёхи, и его наплевательство к субординации, и скептицизм собравшихся, и их знание реалий «на земле», и даже некоторая зависть к молодому удачливому лётчику из теплого Крыма.

Лёха, сперва чувствовавший себя неловко под десятками внимательных взглядов, однако быстро втянулся в разговор. Он излагал свой опыт Испании спокойно и по существу, без лишних эмоций, словно снова сидел в кабине под Картахеной.

Говорил о новых немецких машинах — «мессершмиттах», «дорнье», «юнкерсах», о том, какие сильные и слабые стороны они проявили в боях, и как именно ими пользовались пилоты противника. Отдельно остановился на тактике воздушного боя — на групповых атаках, на боях на вертикалях, на работе в парах и звеньях. Не меньшее внимание уделил связи: как немцы выстраивали взаимодействие в воздухе и на земле, как мгновенно реагировали на изменение обстановки.

Не обошёл он и наши машины — новые истребители И-16 и бомбардировщики СБ, которые в Испании показали и свою силу, и предел возможностей. Лёха отметил, что многое приходилось менять на месте — от методов атаки до защитного вооружения, и что эта война впервые дала в руки живой, практический опыт, которым теперь следовало делиться, чтобы готовить флотскую авиацию к будущим боям.

Особенный интерес, если не сказать восторг, вызвал разбор топмачтового бомбометания и торпедной атаки линкора. Как только Лёха упомянул эти слова, собравшиеся сразу зашевелились, и командиры бомбардировочных соединений, и истребители, которым, казалось бы, всё это не по профилю. Народ сгрудился ближе, и посыпались вопросы один за другим — о высоте сброса, о скорости захода, о том, как держать строй в таких условиях, как выбирать курс относительно ветра и волн.

Лёха забил на чинопочитание и стал самим собой — тем, кто говорит то, что думает, и не унывает ни при каких обстоятельствах, — он взял обломок мела и подошёл к доске. Он принялся рисовать схему подвески торпеды, затем расчет дальности полета и возможности по топливу, продолжил схемой атаки линкора, аккуратно выводя стрелки захода. Потом добавил силуэты самолётов, отметил расстояния, высоту сброса, показал траекторию бомб и линию движения торпед.

Глаза у слушателей загорались всё сильнее. Истребители спорили между собой, кто должен прикрывать заходящую группу, морские лётчики хмурились, уточняя про дистанции пуска торпед, азартно обсуждали, можно ли совместить торпедные атаки и топмачтовый сброс в одном ударе. Лёха шаг за шагом объяснял, как заходил на цель, где начинал снижение, когда сбрасывал — и сам заразился этим азартом, чувствуя, что по новой переживает свои атаки. Его слова впитывались едва ли не с жадностью.

Перелом наступил, его признали своим и приняли в коллектив.

Уже под конец второго дня, когда разговоры стали свободнее и официоз растворился в табачном дыму, последовал вопрос от одного из истребителей: