Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 41 – Алексей Хренов

— И снова здравствуйте! Вижу, Москва вас встретила, — ехидно произнес стоящий в дверях профессор, разглядывая Лёху таким взглядом, будто перед ним стоял не кавалер его дочери, а экспонат музея Дарвина. — Ну что ж, здравствуйте, герой-любовник. А дочь-то моя, между прочим, умчалась к вам во Владивосток!

— Как во Владивосток?.. — Лёха растерянно смотрел на потенциального тестя.

— Вот именно, — профессор развёл руками. — Вы тут, а она — там. Скажите, пожалуйста, это такая новая форма свиданий просвещенной пролетарской молодёжи? Где же тогда дочь, если кавалер уже на пороге?

— А телеграмму вы получили? — Лёха замялся, и не понятно почему покраснел.

— Ну что ж, молодой человек, — профессор с лёгкой усмешкой поправил очки. — Проходите, устраивайтесь! Чувствуйте себя как дома.

Глядя на профессора, Лёха вдруг развеселился, уголки губ сами полезли вверх.

— Я бы с удовольствием воспользовался вашим душем, — сказал он, — но с утра мне надо быть в НИИ ВВС в Чкаловском. Я оставлю записку Надежде, передайте ей, пожалуйста.

Профессор приподнял бровь, чуть заметно усмехнулся и кивнул, явно забавляясь ситуацией:

— Вот отмоешься, пропустим по рюмочке, пока главный инспектор трезвости укатил во Владивосток, и поедешь на свой край географии подвиги совершать!

Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригороды Москвы.

В Чкаловском оказалось нужно ждать две недели, пока соберётся основная группа и состоится приём у самого товарища Ворошилова. Лёха, по своей неугомонной натуре, долго сидеть без дела не умел. Сначала он познакомился с лётчиками НИИ, потом под предлогом «передачи боевого опыта» оформил себе допуск, а дальше полез смотреть новые самолёты, которыми щедро было заставлено лётное поле.

Как-то раз, несясь по коридору с такой скоростью, будто его гнали на взлёт, он налетел на комбрига. Чуть не сшиб его, сам едва не полетел кувырком. Перед ним стоял невысокий, коренастый, широкоплечий человек с живыми глазами. Энергичное, будто вырубленное из дерева, лицо, с короткой шеей и крупным носом. Он удержал Лёху за локоть крепкой рукой, и в усмешке сквозила добродушная строгость — сразу чувствовалось, что перед тобой человек, привыкший командовать.

— Никакого уважения от флота к авиационному начальству! — засмеялся комбриг, глядя на ошарашенного Лёху. — Ещё немного, и твой таран был бы успешным, падали бы мы с тобой, как сбитый бомбардировщик!

— А вы… Чкалов! Валерий Павлович! Я вас в газете читал, — выпалил шокированный Лёха первое, что появилось в голове.

Валерий Павлович слегка скривился — всё-таки всенародная любовь имела и оборотную сторону, превращая живого человека в газетный портрет.

— Чкалов, — утвердительно произнёс комбриг. — Смотрю, орденов у тебя богато. Лётчик? Испания? Пошли, пообщаемся!

Январь 1938 года. Аэродром Чкаловское, пригород Москвы.

Общение с Чкаловым вылилось в долгий, почти двухчасовой разговор. За чаем аж два раза бегать пришлось. Они перескакивали с обсуждения советских машин на итальянцев и немцев, сравнивали достоинства и недостатки, спорили, где у кого сильные и слабые стороны. Лёха же, кивая и вставляя реплики, лихорадочно рыскал в памяти — когда же погибнет Чкалов? До войны… да, точно до войны, при испытании нового истребителя. Но какого? И как ему это сказать? «Валерий Павлович, не летайте на новых машинах? Или будьте аккуратнее при испытаниях?» — основному лётчику-испытателю СССР? Звучит потрясающе глупо.