Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 76 – Алексей Хренов

А в этот момент в радиоцентре японской военной администрации Нанкина машинистки отстучали сообщение с пометкой «срочное» в департамент разведки.

Конец февраля 1938 года. Военный госпиталь Ханькоу.

И всё же чудо: балка упёрлась краем в выступ стены и зависла, оставив узкую щель. Их не раздавило — и на том спасибо.

Маша, дрожа всем телом, оказалась прямо на нём сверху. Он чувствовал её дыхание, её бешено колотившееся сердце, её волосы, липкие от пыли и пота, прилипшие к его лицу. Вонь пыли, стоны и грохот где-то вокруг отступили, и всё сузилось до этого чужого, горячего, живого тела. Она прижималась к нему всем весом, и, несмотря на весь ужас, Лёха с ошеломлением поймал себя на том, что возбуждается. Абсурд, нелепость, но тело оказалось честнее головы.

Она попыталась подняться, но в панике треснулась лбом о перекосившуюся балку. Глухой удар — и она снова упала на него, распластавшись. Скулой больно заехала в его подбородок, дёрнулась, повернулась и буквально впечаталась ртом в его губы.

— Ай, княжна, аккуратнее… — прохрипел он, морщась от боли, но даже не подумал оттолкнуть.

Она замерла, широко раскрытые глаза смотрели прямо в его лицо. Сердце билось так громко, что гул разрывов снаружи казался тише. Она словно хотела вырваться, но вместо этого ещё сильнее прижалась к нему, будто искала в этом хаосе единственную опору.

— Княжна! Какой темперамент! — ухмыльнулся Лёха и сам накрыл её губы поцелуем. Его дыхание пахло мандарином и пылью, а над головой всё ещё скрипела балка, угрожая их раздавить.

Он скользнул руками под платье и обхватил её бёдра, сжал их так, будто боялся потерять сейчас. Его пальцы сами собой нашли путь ещё ниже. Маша зажмурилась, с упоением целуясь и шепча: «Нет! Не так! Не здесь, не сейчас, не под этим обвалом!»

Но мир для них двоих сузился до этой щели, до пыли, дыхания и безумной близости. Всё вокруг рушилось, а между ними вспыхнуло другое — сильнее бомбёжки, ярче огня. Их тела сплелись в темноте, не спрашивая и не разбирая, что будет потом.

Позже, когда их откопали, вытащили и усадили в небольшой комнате рядом с подвалом, стены ещё дрожали от отдалённых разрывов, но потолок был цел, и это казалось роскошью. Китайская медсестра сунула каждому по кружке мутной воды и убежала. Дверь хлопнула, оставив их вдвоём.

Маша сидела рядом на низкой скамье, обхватив кружку обеими руками. Лицо было в серой пыли, на щеке — ссадина, губы распухли. Даже так она казалась Лёхе невероятно красивой.

Маша тихо усмехнулась, но глаза её блестели от слёз.

— Я думала… мы там останемся, — прошептала она. — Под тем потолком. Я уже простилась со всем.

Лёха поставил кружку на пол, наклонился ближе и хрипло сказал:

— Маша! А я не простился. — Наш герой назвал её впервые по имени. — Ты так кричала… Вот твоё фирменное — «А! А! А-а-а!» Что не оставило китайцам ни единого шанса не найти нас!

Она дёрнулась, пошла красными пятнами. Всё-таки он так и остался наглым хамом, да ещё и подлым развратником! Хм… Ладно, решила Маша. Её хамом. Её личным хамом. И никаким там наглым китайским медсёстрам уже ничего не светило!

Февраль 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Нога еще побаливала, но лежать в госпитале лётчик Хренов отказался на прочь. И на следующий день же попал на вылет. И надо сказать нога пошла на поправку невиданными темпами! Видно госпитальный воздух блокирует ускоренную регенерацию, решил Лёха.