Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 78 – Алексей Хренов

Рычагов посерьёзнел, но в глазах всё равно плясала смешинка:

— Ладно, герой, держись. Мне можешь не оправдываться про своё развратное поведение! А вот наш комиссар, товарищ Рытов, очень жаждет встречи с тобой, пропесочить тебя собирается.

— Вот теперь ты меня точно обрадовал, — буркнул Лёха.

— Есть идея озвучить несколько разных направлений и посмотреть где нас ждать будут. Тебе Шанхай выпал. Извини, но сегодня расскажи при случае Маше, что вы на Шанхай собираетесь!

Они переглянулись, усмехнулись оба, и напряжение будто рассеялось. Но Лёха чувствовал, что разговор только начинается, и впереди его ждёт не только небо, но и земля — со всеми её злыми комиссарами и ревнивыми взглядами.

Февраль 1938 года. Аэродром — центр города Ханькоу .

С аэродрома они возвращались налегке, в полурасслабленном виде, не торопясь. День клонился к вечеру, и сырой мартовский воздух висел над Ханькоу тяжелой пеленой. С реки тянуло холодной влажностью, мостовая блестела после недавнего дождя, а в воздухе стояла пыль вперемешку с дымкой — казалось, весь город выдохнул и замер в ожидании новых налётов.

— Сырость и пыль — вот весь Китай, — буркнул Хватов, подтягивая воротник шинели.

От аэродрома дорога лежала через базарные ряды. Ханькоу гудел своим привычным хаосом: с набережной доносились гудки пароходов, по мостовой дребезжали колеса рикш, а с уличных лотков тянуло сразу всем — жареным чесноком, рыбой, кислым пивом и сладким тростником.

У лавок сидели торговцы в застиранных халатах, встречая каждого посетителя чашкой зелёного чая. Хватов кивнул одному, сделал глоток и скривился:

— Как трава и есть. Нашей скотине и то жалко было бы.

— К зеленому привыкать надо, — хмыкнул Лёха, тоже получив из рук торговца пиалку с чаем. — Вон, давай лучше тростника возьмём.

Тут же подбежал торговец с корзиной, мачете щёлкнуло — и длинная палка сахарного тростника рассыпалась на куски. Лёха сунул волокнистую щепку в рот и заулыбался, когда хлынул сладкий сок.

— М-м-м… Вот это понимаю, вот это ничего!— одобрил Саша Хватов, — Водки бы к нему ещё. — протянул он с улыбкой.

— Водки… — мечтательно попробовал это слово Лёха на вкус. — А что, идея, подкупающая своей новизной! Давай по пятьдесят грамм, вот на углу рюмочная стоит.

Дальше дорога вывела не обошедшихся одной рюмочкой товарищей к набережной. Там тянулись особняки с решётками на окнах, европейские рестораны, вывески на английском и французском. Вечерний туман стелился по Янцзы, гудели пароходы, а полицейские в пробковых касках лениво прохаживались вдоль улицы, словно хозяева жизни. Всё было чисто и чинно, как в кино: блеск зеркал в парикмахерских, дамы в шляпках, джентльмены в белых костюмах.

— Глянь, как у них тут, — сказал Хватов, — хоть кино снимай.

— Ага, — отозвался Лёха. — Что любопытно, японцы сюда бомбы не кидают. Господа видимо тут слишком дорогие живут.

— Вот тебе и социалистический интернационал, — буркнул Хватов, кивнув на вывеску «Военный и статский портной Ли Си Цинь». Русские буквы красовались прямо над китайскими иероглифами, и сочетание выглядело так, будто шутку специально повесили на фасад. — Портной, мать его, военный и статский…

Лёха хмыкнул, почесал щеку, на которой за день осела рыжеватая пыль:

— А давай ему мелом снизу припишем: «для духовных лиц и для каторжан»?