Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 80 – Алексей Хренов

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошёл флагманский штурман эскадрильи Полынина — Фёдор Федорук. Высокий, сутулый, с картами под мышкой, он ещё не успел снять лётный шлем.

Чжан, словно утопающий, схватился за него как за спасательный круг. Подскочил, чуть ли не с мольбой:

— Педя Педольюк! Я фсё плиа-вильно гавалю!

Федорук застыл на пороге, не сразу уловив, как его теперь зовут. Лёха за спиной уже рыдал от смеха.

— Педя Педольюк! Шлагмански штюйман! — снова завопил Ждан, указывая на карту. — Листопки! Тута ебись! Тута ебись! ОтСи х Ебуя!

Он обвёл рукой круг на карте в районе Токио, и вид у него был такой, будто сейчас сам лбом пробьёт стену.

Федорук поднял глаза, посмотрел на карту, потом на раскрасневшегося Чжана и на ржущих Лёху с Хватовым.

— Вы! Два придурка! Почто Чжана до истрики довели! Что не ясно. Район Большого Токио, Эбису в Сибуя. Листовки туда сбросить.

Лёха рухнул на табуретку, утирая слёзы, и, задыхаясь, выдохнул:

— Педя Педольюк! Вот так у нас шлагманские штюйманы и рождаются! Даже я, тупой извозчик, вижу, что туда две с лишним тысячи километров в одну сторону! Даже если с аэродрома подскока на побережье, и там дозаправляться. А куда мне потом садиться? Императорский дворец таранить?

— Фо Ладифостоке! — Товарища Чжан было сложно сбить такой фигней, как расход бензина, с его гениальной идеи проагитировать японского императора.

— До Владика там еще тысяча набежит, тогда мне нужен самолет работающий на воздухе! Агитаторам проклятых империалистов могу предложить… — Лёха присмотрелся к карте Китая с обозначенной линией фронта, развешенной на стене. Его палец уткнулся в аэродром на побережье, чуть южнее Шанхая и Ханьчжоу, почти у линии фронта, — могу предложить… Фэнхуя! И оттуда всего то 800 км над морем до Нагасаки. И если нам повезёт и не придется купаться, то и обратно…

Февраль 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Комиссар выловил Лёху в самый неожиданный момент, когда тот расслабился и потерял бдительность.

Всего минуту назад товарищ Хренов проскочил в святую святых желудочно-кишечного фронта, с видом человека, имеющего неотложное поручение от Бога по физиологии. И вот наш герой, вернулся посвежевший, с довольным лицом и облегчённой походкой, и тут то его и настигло политическое возмездие.

— Товарищ Хренов! — начал комиссар, несколько растягивая слова. — Алексей! Давай пройдем, поговорим. Твоё поведение вызывает вопросы…

Комиссар говорил доверительно и обстоятельно, воспитывая лётчика с пониженной социальной сознательностью. Сначала о дисциплине, потом о бдительности, о том, что советский лётчик — это лицо страны, а страна — это партия, а партия — это, между прочим, не женское общество, где можно позволить себе слабости.

Лёха слушал, изображая усиленное внимание, но в голове вертелась фраза из фильма «О чём говорят мужчины» — и когда же я повзрослею! — да ещё с тем же интонационным акцентом, что он слышал когда-то в кино.

Рытов разошёлся, словно дирижёр, гонящий оркестр на финальном аккорде. Взмах руки, прищур глаза, пауза — всё было выверено и подано с апломбом.

Лёха выдержал паузу, потом вдруг хитро прищурился и, будто в лоб, спросил:

— Товарищ комиссар! Вот вы во сколько истинным революционером стали? Пионером наверное, а потом комсомольцем и, наконец, коммунистом? Как вы рассказывали в своей деревне Хрущёво?