Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 11 – Алексей Хренов

Она написала ему с десяток — во Владивосток, по месту прежней службы, потому что другого адреса не знала. Отправляла заказными, ждала, два месяца ловила почтальоншу у ворот… и всё зря. Потом бросила.

Попытка выяснить его нынешний адрес в Китае закончилась унизительно. В наркомате её принял какой-то хмырь в морском кителе, только между галунами на рукавах — не чёрный бархат, а густо-малиновый, почти как засохшая кровь, и с кислым лицом. Внимательно посмотрел, выслушал, и стал задавать неприятные вопросы, от которых Надя аж съежилась. И потом сказал неприятным, скрипучим голосом:

— В Китае, гражданочка, советских лётчиков нет. И быть не может. Очень вам советую, забудьте дорогу сюда. А если будете спрашивать дальше — говорить с вами будут уже в другом месте.

Надя вышла из здания, как оплёванная, чувствуя, как внутри всё холодеет. Москва, февраль, серый снег под ногами, люди бегут на трамвай — никому нет дела.

Она остановилась у витрины магазина «Мосспортторга» на Кузнецком Мосту, где лежали длинные, светло-желтые деревянные лыжи с кожаными ремнями, бамбуковые палки с широкими кольцами, плоские фляги в матерчатых чехлах, свёрнутые в рулон шерстяные носки, толстые рукавицы. На задней стенке витрины красовался картонный плакат с лыжником на подъёме и надписью: Юность — в поход! Надя долго смотрела, потом тихо сказала себе:

— Уеду.

И сразу почувствовала, как сердце оттаяло.

— Уеду куда подальше. Где никто меня не знает. И я никого знать не буду. На Север!

Она даже улыбнулась. На Север — это же почти как в другую жизнь. Где ветер, пурга и, может быть, тот, кто ответит ей сразу.

Первое апреля 1938 года. Небо над Японским морем.

Всё ходило ходуном. Моторы выли, обшивка скрипела, фонарь кабины звенел, как стекло в буфете при землетрясении, а стрелки приборов прыгали, будто сговорились выдать последнюю пантомиму.

Внутри кабины продолжались показательные выступления цирка шапито.

Караулов застрял, как это обычно бывает, не вдруг — а постепенно, в три акта трагикомедии, каждый из которых казался ещё чуть-чуть — и готово.

Он отпустил штурвал, развернулся тылом по направлению полёта и встал на сиденье действующей ногой. Хорошо ещё, что на их борту стояло узкое гражданское кресло с какого-то старого пассажирского самолёта.

Сначала вроде бы шло неплохо. Лётчик упёрся коленом, подтянулся с помощью Лёхи, головой вперёд пролез между креслом и ребром фонаря. Но дальше началось то, что потом Кузьмич назвал «физиологическим тупиком конструкции».

Между изогнутой спинкой кресла и прозрачным куполом фонаря оставалось ровно столько пространства, чтобы проскользнуть не слишком крупному человеку. Но меховая куртка и меховые штанишки нашли какой-то изъян в кресле и ухитрились намертво за него зацепиться.

Он действительно застрял — по пояс, наглухо. Фонарная рама прижала ему спину, а дуга кресла подперла живот. В таком положении он выглядел одновременно героически и позорно: голова уже в бомболюке, а задница ещё командует самолётом.

— Быстрее! Тяни этого му**ка! Не достаю! — хрипел Кузьмич, но в голосе его слышалось отчаяние человека, удерживающего паровоз голыми руками. — У меня руки короче, чем этот долбаный штурвал!

Самолёт с упрямой решимостью продолжал катиться с горки вниз. Караулов изображал Винни-Пуха, а Лёха, бледный, с вытаращенными глазами, в роли Пятачка, тащил удивленного Инокентия вперед.