Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 8 – Алексей Хренов

Кот, не ожидавший столь быстрой развязки полового вопроса, оступился, повис мешком на передних лапах, над белой пропастью. Повисел, подёргался, попробовал дотянуться до ствола задней лапой, махнул, промахнулся, раскачался и, наконец, зацепился когтем. Подтянулся, отдышался, и спрыгнул вниз — подальше от такого психованного варианта размножения.

И вот теперь, несясь над Японским морем со скоростью триста километров в час, болтая ногами над пропастью с высоты шести тысяч метров, Лёха поймал себя на мысли, что выглядит именно как тот кот — толстый, нелепый, с идиотским выражением морды и единственным желанием — только бы снова зацепиться.

Через бесконечно долгие секунды люк под ним дрогнул, и створки стали закрываться…

Через какое-то время наш герой опёрся ногой на что-то и вполз на настил. Он дополз до кислородной маски и замер, скрючившись и судорожно дыша. Воткнув штекер шлемофона в СПУ, он услышал развесёлый голос Кузьмича:

— Как ты там, хорошо проветрился?

Лёха, которого всё ещё бил нервный озноб, простонал в шлемофон:

— Просто ахренеть как, Кузьмич, просто ахренеть! Проветрился, так проветрился! Мозгов, видимо, и раньше было не много, а теперь они и вовсе над Токио парят.

И истерично заржал, представив одинокого советского лётчика, падающего прямо в центр Токио.

— Так их! За наш китайский интернационал! — Снова раздался развесёлый голос Кузьмича. — Советская культура долетает даже до самых отсталых японских масс! Прямо с неба!

Лёха был готов вышвырнуть развесёлого штурмана за борт.

Первое апреля 1938 года. Небо над Японскими островами.

Минута за минутой успокаивала Лёху — он стал дышать ровнее, и прошедшее приключение будто отступило на задний план.

— Так вот — вжик! — и цирк-шапито поехал дальше. Только отдельные клоуны остались, катаются на верёвке под куполом! Цирк уехал, клоуны остались! — всё ещё не отойдя, вслух сказал Лёха.

Минут через двадцать в шлемофоне раздался искажённый болью голос Караулова. Судя по звуку, тот скривился так, что даже моторы обиделись и захрипели неровно, когда он заорал:

— Свело, мать его, ногу свело!.. Кузьмич! Ползи в нору! Лёха! Давай меняться! Совсем ногу не чувствую!

Кузьмич, который до того момента мирно дремал среди карт, недовольно зашевелился, пробормотал что-то вроде «кому-то лишь бы побегать по чужим нервам» и полез назад, к кабине пилота.

Инокентий одной рукой потянулся размять сведённую ногу и, только вскрикнув, простонал:

— Всё… кранты… щас грохнемся в море.

— Кеша, — сказал Лёха ровно, хотя в груди у него барабанил тоскующий оркестр, — спокойно. Выводи самолёт в горизонт и — как можешь шустро — сыпься вниз. Снижайся до трёх.

Давно Лёха так не катался на американских горках. ДБ-3 клюнул носом, простонал обшивкой, затрещал всеми сочленениями и машина понеслась, как на санках с горы, вниз, к морю. Винты завыли на высокой ноте — Караулов, хоть убрал двигатели на малый газ, но их все равно раскручивало набегающим потоком воздуха.

Лёха раскорячился на своей табуреточке, стараясь не сорваться вперед, в кабине всё тянулось вниз, ремни, мысли, и Лёхин полупустой желудок. Наконец нос дрогнул, и нехотя пошёл вверх. По корпусу пробежала тяжёлая волна, самолет казалось отряхивается, как собака, вылезшей из воды.