Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 6 – Алексей Хренов

Первое апреля 1938 года. Банный комплекс в предместьях Токио.

Надо признать, что «зелёные человечки» налажали. То ли отвлеклись на финал по межгалактическому футболу, то ли увлеклись космическим ниппонгом, то ли просто попали в пересменку — так или иначе, они промазали!

Несмотря на чётко сформулированный Лёхин запрос, зад японского императора остался в целости и сохранности.

В предместьях Токио, там, где холмы Мусаси мягко сходят к заливу и кедры держат небо за рукава, стояла баня онсэн-сенто для людей. Для непростых людей. Точнее, простых людей тут в округе никогда и не видели — выходит, для совсем непростых. Пруд с карпами кои, выведенными, по слухам, лично предками императора Хирохито. Каменный мостик, фонари-торо, аккуратные сосны, согласно кивающие вашим мыслям, камыши и бамбук, которые, казалось, шепчут верные решения.

Не сад, а учебник по живописи.

Одноэтажное здание, с традиционной крышей, спрятавшееся в единении с природой, полированные доски, фуро из вековых кипарисов, в которое может поместиться весь генеральный штаб, матовое стекло фонаря в крыше и печь-каменка размером с министерство.

— Температура — семьдесят два градуса, — почтительно прогудел упитанный банщик.

Генерал Садао Араки, отставленный от дел, но всё ещё почитаемый как «духовный наставник армии» и известный в СССР как символ японского милитаризма, согласно кивнул и прикрыл глаза, предвкушая предстоящее. Человек, который когда-то учил офицеров «духу Ямато» и уверял, что японец побеждает прежде, чем достанет свой меч, теперь собирался победить собственный ревматизм. Хотя бы на короткое время.

Бамбуковые сандалии у входа и деревянный номерок в корзине. Низкий табурет и кедровое мыло — отмыть всё до скрипа. А затем фуро… Фуро. Сорок один градус. Здесь оно уникальное, кипарисовое. На три минуты. Затем ещё разок. И ещё. И сразу ледяной шок — в мидзубуро. Потом основная парная, где мысли распариваются до вареной мягкости. Местный банщик знает толк. Посидеть сколько выдержу. Ух! Жёсткая рукавичка со щепоткой соли и камелиевое масло. И наконец откинуться на подушки в дзасики и зависнуть на полчаса, а лучше на час… Редкий удзиский гёкуро — фантастический чай, густой и сладковатый. Эх.

И потом плата за это счастье — разговоры вполголоса с этими проклятыми мудакам!

— Начинайте, — милостливо кивнул еще один, не старый и довольно плотный участник.

Они разбрелись по залу, как карпы по пруду, — важные, розовые, невозмутимые. Толпа голых мужиков, олицетворявших чуть ли не половину власти страны солнца, принялась тереть себе спины, бегать в горячие корыта и с непромокаемыми мордами прыгать в ледяную купель. Наконец старший мероприятия кивнул. И вся эта половина власти страны, уже чистая и блестящая, молча потекла в парилку. Расселась. И приготовилась вкусить правильного пара.

И тут сверху раздался вой, грохот и — ух! — точно в широкий дымоход печи ввалилось нечто деревянное с облезлым хвостом.

Разогнанная до сверхзвуковой скорости болванка, как снаряд главного калибра линкора, нырнула в печь и встретилась с горящими углями. Каменка подпрыгнула, треснула, взвыла, и пар рванул из всех щелей.

— А-а-ай! — донеслось из святая-святых элитной бани и мимо офигевшего банщика пронёсся отполированный кипяточком оздоровительный забег японских небожителей.