Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 4 – Алексей Хренов

Она смотрела, как берег сжимается до почтовой марки, и думала, что всю жизнь прожила в Китае, а теперь она едет в другой мир. В сказках двери в иной мир открывают золотыми ключиками. В её сказке дверь открыли госпиталь, взрыв и… — тут Маша почему-то мечтательно облизала свои красиво очерченные губы — и наглый советский лётчик, который зачем-то поверил ей.

Маша снова вспоминала, как на вокзале Ханькоу она прижалась к нему и разрыдалась — коротко, судорожно, как бывает перед длинной дорогой.

— Лёша, мы увидимся? Ты же найдёшь меня? — она подняла на него свои серые глаза.

— Пути Господни неисповедимы, — сказал он, улыбнулся и подмигнул.

Первое апреля 1938 года. Небо над Восточно-Китайским морем.

Пятый час полёта подходил к концу. Моторы гудели ровно, как натянутые провода под ветром. Внизу, под редкими просветами облаков, темнело море, и, если верить расчётам, где-то там, в темноте слева, начиналась Япония.

— Ну как ты, Инокентий? — спросил Лёха по внутренней связи.

— Пока живой… Нога, правда, болит. На триммерах вроде горизонт выставил, но по курсу его тащит слегка влево, вот педалями приходится отруливать постоянно, — буркнул тот; голос уже был напряжённый, с какой-то дрожью.

— Ну чего, поменяемся? — поинтересовался наш герой.

— Давай уже после Токио, — ответил Караулов.

Свалить с должности грузчика, выкидывающего багаж за борт, нашему герою не удалось.

— Курс ноль десять. Набор до шести тысяч. Намордники цепляем! — в переговорах проявился Кузьмич. — Откуда начинаем мамак китайским порошком против тараканов обрабатывать? Через полчаса — Токио, а через пятнадцать какие-то Яка-ссука, Яка-хама, Кава-ссаки, прости Господи, дал же Бог имечко, и затем ихний Токио.

— Да как и планировали, над Токио. Во все эти ссуки, ссаки и хамы они потом сами передадут свежую китайскую почту, — торчать в ледяном потоке лишние пятнадцать минут нашему прохиндею совсем не улыбалось. — Ты минут за десять до центра дай команду, я пока все эти пачки до люка дотащу — как раз и дотелепаемся.

Минут через пятнадцать Кузьмич, приникнув к прицелу, хмыкнул:

— Если бы я что-то видел! Облака! Ну, если промахнёмся — ничего страшного. Недостаток точности бомбометания компенсируется мощностью агитации! Нам и любая деревня подойдёт. Лёха! Кидай дерьмо за борт! — и радостно заржал.

Лёха подтянул меховые штаны, поправил куртку с воротником, проверил, затянуты ли унты; рукавицы, привязанные шнурком, продетым сквозь рукава, как у детей; поправил шлемофон с очками и крикнул в СПУ:

— Кузьмич, открывай створки.

Он дал себе ещё пару добрых глотков кислорода, прикрыл кран и, скрючившись, полез в бомбоотсек.

Ледяной воздух ударил в лицо миллиардами злых льдинок. Парашют болтался под задницей, как несвоевременная добродетель, бил по ногам и мешал двигаться в тесном закутке.

Лёха ругнулся себе под нос, пристегнул страховочный фал к петле на шпангоуте, ухватился за кромку мостка и начал работать.

— Передавайте привет жапанским оленеводам! — оскалился наш герой, сдёрнул бечёвку, спихнул в темноту первую пачку.

Бумага рванулась в ночь, за самолётом потянулся белёсый след, будто кто-то неслышно чертил мелом по чёрной доске. Вторая пачка ушла легче, третья упёрлась в кромку и захотела жить своей жизнью — пришлось подтолкнуть её коленом. Четвёртая, пятая… скоро он сбился со счёта.