Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 7 – Алексей Хренов

Дальше началась история с географией.

Первый спортсмен, взвизгнув, споткнулся о собственную доблесть и распластался на гравии; второй участник соревнований не успел затормозить, шлёпнулся сверху, прижал его тесно, что их судорожное выползание со стороны выглядело как усердное, но крайне похабное упражнение — с пыхтением, кряхтением и отчаянными попытками сохранить остатки достоинства.

Кто-то с визгом перелетел через порог и врезался в азалии. Следующий атлет, снеся столики на улице и обернувшись в скатерть, нырнул в пруд к кои — карпы шарахнулись, как от внешней политики. Старший действия активно прошелестел по гравию и, забыв о приличиях, как был в чем мать родила, понёсся к бамбуковой роще, оставляя на дорожке следы уровня «секретно».

Через какое то время на дорожке остались только остатки деревянной болванки с китайскими иероглифами, так, что всем стало ясно, откуда дует ветер.

А утром газеты конкурирующей за влияние группировки вышли с заголовками «Сто первое горячее китайское предупреждение».

После чего кабинет вспомнил о старых лекарствах от новых болезней и развил бешеную деятельность.

Министр иностранных дел Казусиги на заседании в бане не был — приболел. Наутро ему подсказали, что «заявление по состоянию здоровья» уже давно должно лежать на столе у императора.

Другой, министр по делам колоний Сонью Отани, в ведении которого был и Китай, опоздал к «банному совещанию» и только успел понаблюдать, как голые соратники мечутся в саду, да ещё и смеялся до слёз. И именно этого ему и не простили. Вежливо объяснили, что настоящий соратник не глазеет на аварию — настоящий соратник в ней участвует.

Первое апреля 1938 года. Небо над банным комплексом в предместьях Токио.

А в это самое время, на высоте шести километров, один советский балбес истошно дрыгал ногами над распахнутым люком мирного советского бомбардировщика, всеми силами цепляясь за внутренности самолёта и стараясь продлить краткий период единения с машиной — и не стать лётчиком на буксире.

Ноги болтались в сантиметрах от кромки, пытаясь нащупать хоть какую-то опору, руки намертво вцепились в край самолёта, надрываясь и стараясь втянуть нашего героя обратно, а ветер изо всех сил пытался оторвать его и отправить в свободный полёт.

— Бл***ть! Кузьмич! Закрывай люк! — молил наш герой, из последних сил вцепившись в железяку.

Лёха вдруг вспомнил, как в прошлой жизни — в той, где не было кислородных масок, Караулова, и холодного ветра, рвущего мех на воротнике, — он приезжал к бабушке в деревню на зимние каникулы.

Палисадник, вишня, старая, кособокая, со слегка наклонным стволом. На ней, метра два над землёй, распластавшись на длинной горизонтальной ветке, важно сидела дымчато-серая кошечка. Сидела ловко пристроив на ветку попку, будто в этом сугробном мире всё создано исключительно для неё одной.

А снизу по наклонному стволу подкрадывался кот — мохнатый, сибирский, увесистый, с выражением физиономии, в котором читались все извечные пороки мужской натуры. Шёл знакомиться. Поближе. С самой похабной мотивацией.

Кошка на него глянула и — не шелохнулась. Только хвостом чуть вильнула. Мол, ну-ну, иди, герой. И когда кавалер уже ступил на ветку, уверенный, что всё идёт по его плану, она вдруг вскочила и с шипением влепила ему лапами. Раз одной, р-р-раз другой — и всё с той хищной женской точностью.