Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 111 – Алексей Хренов

— Ребята попали под зенитный снаряд. Напишите, наша работа, китайских лётчиков, в смысле, опасна. Вы не волнуйтесь, ребята выпрыгнули с парашютами. Через пару дней китайцы их доставят сюда, на аэродром. Такое уже было много раз.

И тут Аню прорвало.

Она шагнула к нему, уткнулась в грудь их высокому командиру и заревела, стуча кулачком и причитая:

— Саша-а-а!

И в этот момент ей стало абсолютно всё равно, что вокруг стоят лётчики, штабные, механики.

Конец июля 1938 года. Небо в районе Аньцина.

Земля наползала медленно, лениво, будто не хотела принимать нового гостя. Рисовые поля тянулись до самого горизонта, блестели плоскими зеркалами, разделёнными низкими земляными дамбами. Между ними стояли густые заросли бамбука — плотные, тёмные, похожие на зелёные облака, упавшие на землю.

Ветер упорно сносил его влево — прямо на бамбук.

— Сука, так я сейчас попкой на бамбуковый гвоздик то и насажусь, — в ужасе подумал он.

Он ухватился за правые стропы, повис на них всем телом. Купол перекосило, превратив в помятую шляпу, но парашют послушно потянуло прочь от зарослей. Правда, очень медленно.

Он отпустил стропы в последний момент и сгруппировался. Земля прыгнула навстречу. Ноги коснулись мягкой гребёнки дамбы, проскользили по мокрой глине, и он рухнул на бок, успев только увидеть, как его голова несётся навстречу прямо к огромному, поросшему мхом валуну.

Бац! Мир вокруг померк.

Конец июля 1938 года. Рисовые поля в районе Аньцина.

Сознание вернулось к Лёхе осторожно, словно проверяя, не получит ли оно за это ещё раз.

До сознания сперва добрался противный скрип. Потом он почувствовал, что его аккуратно покачивает, будто волы решили проявить доброе участие в его судьбе.

Над ним колыхалось серое небо, потом небо кончилось, и вместо него весь экран заняло небритое китайское лицо в полукруглой соломенной шляпе, улыбающееся щербатым ртом.

Лицо озабоченно наморщилось, как у человека, который сейчас будет принудительно совершать добрые дела.

Китаец ловко ухватил Лёхе подбородок и, не теряя улыбки, сунул ему к губам флягу из тыквы. Лёха замотал головой, фляга булькнула, и китайское лицо решило считать это согласием. Вода хлынула, холодная, с привкусом тины. Лёха пытался глотать и поперхнулся, а китаец согласно закивал, будто именно этого результата он и добивался.

— Странно. Жив всё ещё, — сообразил Лёха. Судьба снова проявила к его бренной тушке необъяснимую нежность.

Попробовав подняться, Лёха почувствовал, как мир завертелся набок, как будто кто-то резко крутанул картинку в кинопроекторе. Голова пошла кругом, и он без всякого геройства снова осел назад, на тёплое, пахнущее пылью и травой сено.

Китаец тут же склонился над ним, забеспокоился, заговорил быстро, с таким акцентом, будто каждое слово булькало через густой рисовый суп. Лёха уловил лишь отдельные звуки, как обрывки радиопомех: лежать… надо лежать… доктор скоро… и жапань! проклятый жапань везде…

— Лётчик! Друг! Ханькоу! Срочно! — Лёха тоже перешёл на упрощённый вариант китайского языка.

Возница ещё долго что-то причитал, воздевая руки к небу, будто жаловался самим духам дорог и полей. Вол меж тем тянул скрипучую телегу своим упрямым, степенным ходом, не торопясь ни спасать Лёху, ни сдавать его в лапы тому самому проклятому жапаню.