Онлайн книга «Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2»
|
Вокруг бежали люди, машины, вдалеке гудела сирена. А она сидела, держа варежки на коленях, и тихо заплакала. Жизнь, казалось, поехала под откос — и не было ни тормозов, ни стрелок, ни машиниста. Первое апреля 1938 года. Гостнница при штабе ТОФа, город Владивосток . Наш герой валялся на койке в общежитии прикомандированных, закинув ноги на стену, как человек, намеренно игнорирующий силу земного притяжения. В руках у него оказалась гитара — чужая, потерявшая струну и голос, но всё ещё готовая порыдать в чужих воспоминаниях. Лёха лениво перебирал струны; весёленький мотивчик, услышанный им непонятно где и когда, сам лез в голову: — Если надо — Коккинаки долетит до Нагасаки… Он задумался, наморщил лоб и продолжил: — Напинают вам, макаки, в толстый зад до самой сраки… Мотив был знаком — вероятно, он звучал приличнее и рифмовался увереннее. Но после вчерашних кульбитов и чтения писем из Лёхи прямо-таки пёрло воспитание интеллигента. Лёхина бабушка могла бы гордиться внуком. На тумбочке рядом лежала стопка писем. Не будем утомлять читателя подробностями, каких трудов стоило нашему герою их добыть. Краснофлотец наотрез отказался отдавать корреспонденцию, канцелярия развернула его, а дежурный особист даже предложил «подождать до утра в отдельной комнате, когда разберутся, откуда такие любопытные». Лёха не без приключений раздобыл временное удостоверение и через два часа наконец стоял с заветной пачкой писем в руке, как кладоискатель, нашедший сундук, полный старых долгов. Прочтение, впрочем, однозначного счастья не принесло. На койке снова задушевно зазвучала гитара, почти со вздохом: — Напинают вам, макаки… в толстый зад… до полной… сраки… И струны протянули последнюю ноту — точно сказали за него всё остальное. Тут в дверь засунулась усатая физиономия. Сияющий Кузьмич, как человек, у которого все дела прекрасно решены и у совести выходной, проник в номер и, не раздумывая, плюхнулся на соседнюю койку. Газетный пакет, который он прижимал к груди, издал предательский запах. Кузьмич запустил туда руку, выудил пирожок, с довольным видом затолкал его в рот и, жуя, заржал: — Что, ловелас! Запутался в своих бабах! Так тебе и надо, кобель шелудивый! Лёха приподнялся на локте, глянул на него с таким выражением, будто всерьёз подумывал выбросить его в окно вместе с койкой. — Да, Кузьмич, — сказал он с усталой торжественностью, — тебе бы прорицателем работать. В цирке фокусы показывал бы — а у пивной тебе без очереди наливать станут. Кузьмич довольно хрюкнул, сунулся за вторым пирожком, не дожёвывая первый, и добавил с набитым ртом: — А то! Вот выйду совсем на пенсию, стану качаться в кресле и мумуары писать! А тебе точно оторвут помидоры, как есть когда-нибудь поотрывают! — Мемуары! — Вот-вот! Эти самые мумуары и напишу! И про тебя там всё-всё честно отмечу! — Уйди, Кузьмич! Вот скажи, как ты со своей Марусей познакомился? — Да чего там было знакомиться. Приехал я, значит, в Архангельск — в училище поступать. Койку у них снял. Ну, мы в кино сходили. Один раз даже… А месяца через четыре с её отцом самогонку пить сел. И зашёл у нас разговор. Я говорю, мол, официально посвататься хочу к вашей дочери. А он — ни в какую! «Ты голодранец, — орёт, — у тебя кроме партбилета нифига нет! Кто вас содержать будет?» |