Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 64 – Алексей Хренов

Поставленная французами в конце 1920-х станция Air Liquide выглядела как скопище железных бочек, труб и вентилей, собранных в огромном пыльном ангаре. В углу стоял компрессор — массивный, с открытыми шатунами и шкивами, гремящий, как артиллерийская батарея. Каждый ход поршня отзывался тяжёлым лязгом, и от вибрации дрожали стёкла в окнах.

Рядом торчали вертикальные цилиндры с витой медной обмоткой и капельниками, из которых по тонким трубкам стекала вода — охладитель и влагоотделитель. А сбоку возвышалась криогенная колонна — узкий серебристый «самовар» с охладительным кожухом, от которого тянулся лёгкий иней. Именно она отделяла кислород от воздуха, когда всё остальное железо уже ревело и скрипело от старости.

Чуть дальше шли накопительные стальные баллоны — огромные, потемневшие от времени, соединённые переплетением латунных труб. У стены стоял редуктор с манометрами и коллектор зарядки — целая гроздь вентилей, через которые заправляли переносные баллоны.

И всё это хозяйство ревело, грохотало, дрожало и поскрипывало от напряжения и возраста.

Половина китайцев, пять человек, занятых на станции, сидела прямо на бетонном полу, на корточках, ели из промасленных бумажек рис с какой-то непонятной серой фигнёй. Палочки блестели от жира.

— Нихрена себе! — только и смог вымолвить поражённый такой китайской машинерией в самое сердце Лёха.

Увидев Вана, мастер — сухой старик с лицом, сморщенным, как печёное яблоко, — выбежал, согнувшись в поклонах так низко, что казалось, сейчас врежется лбом в пол и залепетал быстро что-то.

Следующий час ушёл на то, чтобы понять, в каком состоянии вообще находится этот кислородный заводик, хотя в голове у Лёхи всё время крутилась одна и та же мысль — богадельня.

Ван, вооружённый блокнотом и карандашом, носился между трубами, цилиндрами и вентилями, как встревоженный муравей. Его широкие штаны цеплялись за ржавые выступы, а белая рубаха уже стала серой от пыли и копоти. Он влезал всюду — в компрессор, охладитель, поднимался по стремянке к верху колонны, откуда капала вода, и периодически в ужасе бормотал, хватаясь за голову.

— Ай-я! Какой ушас! Какой Нах***й-бл***ть! Какой кошмаль! Это преступленье против химия! — вопил Ван, вытаскивая пальцем из фильтра чёрную, блестящую, как деготь, жижу. — Это не кислолот! Нах***й-бл***ть! Это суп из масла! Ай-я, мы все взолвёмся, как Нах***й-бл***ть!

Буров тем временем осматривал механические части, крутил гайки, щёлкал клапанами и с мрачным интересом заглядывал внутрь.

— Да тут всё вперемешку, — пробормотал он. — Компрессор травит воздух, похоже, у них и обратный клапан дохлый, и масло в цилиндры не иначе как тянет.

Лёха стоял, прислонившись к стене, с незажённой папиросой в зубах и смотрел, как всё вокруг жужжит, дрожит и течёт. Из под клапана с шипением вырывался воздух, компрессор бил в такт, как подыхающий на ходу двигатель от трактора. Рабочие, видя, что начальство занято, снова сели на корточки у двери и продолжили невозмутимо есть свой рис, не обращая внимания на инженеров.

— Ну что, товарищи химики, как диагноз? — спросил Лёха, когда Ван в очередной раз вылез из-под агрегата, облепленный грязью и пылью.

— Диагнолс — всё плёхо! Нах***й-бл***ть! — простонал Ван, плюхаясь на бочку и вытирая пот. — Фильтлы забиты, масло не меняли! Нах***й-бл***ть! Клапаны все текут, колонна охладяться плёхо, давлений плясать! Это не завот, это плосто полный Нах***й-бл***ть!