Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 63 – Алексей Хренов

Кто бы ещё кого кадрил, усмехнулся про себя Лёха.

Май 1938 года. Дорога от аэродрома до кислородной станции на окраине Ханькоу.

Оказалось, баллоны валялись как попало — пустые вперемешку с заряженными, без надзора и учета. Когда Лёха потребовал показать зарядную станцию, начальник склада развёл руками: «мэйю» — нету станции. Потом выяснилось, что кислород заправляют вовсе не на аэродроме, а в частной мастерской какого-то предприимчивого дельца. Кто он такой и где его искать — никто толком не знал. Газ, который они закупали, к тому же казалось был сомнительного качества, с примесями, влагой и следами масла.

Теперь, как всегда, предстояло разобраться — кто виноват и что с этим делать.

Лёха с утра выцепил из казармы хмурого и невыспавшегося Бурова — тот еще даже не допил утренний чай — и уже через полчаса они тряслись в кузове аэродромной полуторки, подпрыгивая на колдобинах дороги, ведущей на окраину Ханькоу. В кузове вместе с ними устроился китайский инженер по имени Ван — где его разыскало китайское начальство осталось неизвестным и, как выяснилось, товарищ с весьма занятной биографией.

— Валентин Андреевич, — перекрикивая грохот мотора, повернулся Лёха, — а ты в кислороде хоть что-то понимаешь?

— Ну… знаю, что резьбу на баллонах маслом смазывать нельзя, — усмехнулся Буров. — А в остальном — я конечно не доктор, Лёша, но глянуть смогу. Если дырка не в небе — значит починим!

Китаец, сидевший напротив, слушал с непроницаемым лицом, потом вдруг широко улыбнулся, показав крепкие жёлтые зубы.

— Я понимать, — сказал он на довольно чистом русском. — Лэнь-инь-глад По-ли-тэ́х!! Нах***й-бл***ть! — и с гордостью ткнул себя в грудь.

— Серьёзно? — заржал Лёха. — Так ты наш человек!

— Моя — кими́ка! — торжественно объявил Ван, добавил с восторгом: — Нах***й-бл***ть!, ки-ми́-ка, да! — и довольно захохотал.

Буров прыснул, не удержал и выронил папиросу — прямиком куда-то Лёхе в галифе. Последующие полминуты представляли собой зрелище, достойное цирка: два советских авиатора, подпрыгивая на лавке, с судорожной сосредоточенностью шарили по штанам, выкрикивая вперемешку взаимные определения умственного развития, молитвы и пожелания благополучия собственным органам. Полуторка моталась, Ван смеялся в голос, хлопая себя по коленям.

Наконец, не обнаружив ни дыма, ни угрозы для репродуктивной функции, оба товарища героически осели обратно на лавку. Буров тяжело выдохнул, а Ван, всё ещё хихикая с непоколебимым спокойствием протянул ему окурок:

— Твои папилоса!

Лёха, глядя на эту идиллию интернационального братства, только покачал головой и процедил:

— Началось в колхозе утро!

Пара китайских солдат из аэродромной охраны — малорослых и нескладных парней в выгоревшей форме и с карамультуками, больше похожими на охотничьи мушкеты, — взятых Лёхой для усиления, ржали как ненормальные.

Полуторка подпрыгнула на ухабе и покатила дальше — к старой кислородной станции на окраине, где им предстояло разобраться, чем же дышали пилоты перед тем, как теряли сознание на шести километрах.

Май 1938 года. Кислородная станция на окраине Ханькоу.

Когда они добрались до станции, солнце уже било в крышу старого ангара, под которым всё грохотало и дрожало. Воздух стоял горячий, густой от масла и ржавчины. Показав свой верный Браунинг вместо пропуска вся делегация проникла на почти не охраняемый объект.