Книга Белоснежка для босса, страница 112 – Алёна Амурская

Когда тяжелые двери кабинета в пентхаусе бесшумно закрываются за моей спиной, отсекая остальной мир, я выдыхаю. Здесь, в черно-белом шахматном царстве Батянина, всё иначе. Воздух пахнет очень знакомо — хорошим кофе и чем-то неуловимо-пряным, — возвращая меня в конец прошлого года, когда я работала временной секретаршей генерального.

Батянин ждет меня в зоне отдыха, где на низком стеклянном столике уже расставлены блюда с заказным обедом из ресторана. Он снял пиджак, оставшись в темной рубашке, которая только подчеркивает разворот его широких плеч, и выглядит чуть более расслабленным, чем утром, но в его черных глазах всё еще плещется тяжелая сосредоточенность.

— Садись, Лиза, — его бархатный бас обволакивает меня, заставляя колени слегка дрогнуть, пока он сам отодвигает для меня кресло. — Тебе нужно поесть.

— Не уверена, что смогу проглотить хоть кусочек, — честно признаюсь я, присаживаясь на край мягкого кожаного сиденья. — После того, что было утром... и твоего обещания раскрыть все недомолвки... у меня внутри всё узлом завязано.

Батянин садится напротив, и его большая теплая ладонь ложится поверх моих ледяных пальцев, сцепленных на коленях.

— Ешь, — мягко, но с той самой непререкаемой властностью стратега говорит он. — На пустой желудок такие вещи слушать нельзя. Я не хочу, чтобы ты упала в обморок от переизбытка информации. А информации будет много.

Я послушно цепляю вилкой кусок запеченного мяса с овощами и отправляю в рот.

Жую чисто механически, пытаясь проглотить и одновременно изучить выражение лица неподвижного Батянина. Он даже не притрагивается к своей порции, и его тяжелый немигающий взгляд прикован к моим губам и рукам.

Наконец отодвигаю тарелку.

— Всё. Больше не могу. Говори.

— Ещё три ложки, Лиза, — ровно отрезает он, не меняя позы. — Пока тарелка не опустеет наполовину, я не скажу ни слова. А нам нужно обсудить вещи, от которых у тебя потемнеет в глазах. Ешь.

— Я подавлюсь, — ворчливо замечаю я, чувствуя, как от нервов сводит желудок.

— Запей водой, — парирует он с ледяным спокойствием. — Я жду.

Некоторое время мы буравим друг друга взглядами, причем в его черных глазах стоит прямо-таки железобетонная стена намерения накормить меня во что бы то ни стало.

Понимая, что спорить с этим человеком бесполезно, я сгребаю вилку, заталкиваю в себя еще несколько кусков салата, запиваю водой и с шумом кладу приборы на стол.

— Доволен?

Батянин удовлетворенно кивает и наконец подается вперед, опираясь локтями о стеклянную столешницу.

— Помнишь, перед самым Новым годом, когда мы танцевали у елки, я вскользь упомянул своего сводного брата? — начинает он негромко. — Того, кто подарил мне этот шрам.

— Помню, — всё внутри начинает подрагивать от четкого понимания, к чему ведет этот разговор. — Ты сказал, что он ненавидел тебя с детства.

— Да, — роняет Батянин. — Он и есть тот самый Герман.

Я судорожно сглатываю. Одно дело догадываться, складывать пазлы в голове, и совсем другое — слышать это прямо, без утайки.

— Он сын любовницы моего отца, — продолжает Батянин, глядя куда-то сквозь меня, в свое прошлое. — Пока я рос законным наследником в нормальном доме, Герман рос в тени. Мой отец обеспечивал его мать, но никогда не признавал Германа официально. Его мать была красивой, но совершенно чокнутой на фоне амбиций ревнивой бабой. Она с пеленок вливала в него яд. Внушала, что всё, что есть у меня, по праву должно принадлежать ему. Что я украл его жизнь. Герман вырос с этой патологической, черной завистью, которая сожрала его изнутри и превратила в психопата.