Книга Белоснежка для босса, страница 159 – Алёна Амурская

На кухне масло уже начинает громко трещать, и в воздухе отчетливо ползет едкий запах гари. Тонкая синтетическая нить плавится прямо сейчас, но Герман, ослепленный своей похотью и жаждой мести, абсолютно ничего не замечает. Его взгляд прикован к двери.

— Знаешь, я тут подумал... - продолжает он со сладострастным придыханием. — Оставлять финальный аккорд Бейбарысу — это слишком скучно. Снайпер просто будет держать Батянина на мушке сзади, чтобы мой дорогой братец даже не дернулся. А вот стрелять буду я сам. Лично. Пущу пулю ему в лоб ровно в тот момент, когда на его глазах возьму тебя и буду на пике блаженства. Представляешь его лицо в эту секунду? Моё удовольствие и его смерть сольются в одно идеальное мгновение.

Судорожно сглатываю, подавляя тошноту. Никакой дерзости. Мне нужно убаюкать его бдительность, убедить, что моя вспышка строптивости окончательно погасла от страха.

— Я поняла, Герман... - шепчу, послушно опуская ресницы и даже не пытаясь убрать его руку со своей груди. — Я больше не буду сопротивляться. Ты победил. Просто... не делай мне больно. Я сделаю всё, как ты скажешь.

Моя показная капитуляция действует безотказно, и его напряженные мышцы слегка расслабляются.

— Какая умница, — шепчет он, поглаживая меня по щеке холодным дулом пистолета. Затем взводит курок с сухим металлическим щелчком и, не сводя горящего предвкушением взгляда с двери, чеканит: — Время вышло, Лиза. Пора встречать гостей!

Я стою, вжавшись лопатками в холодную спинку дивана, и чувствую, как в комнате густеет осязаемое безумие. Герман, притиснув меня к себе одной рукой, свободной достает телефон и бросает в трубку:

— Батянина брать на мушку в лоб, как только высунется, но стрелять только по моему сигналу. Понял? Смертельный выстрел — мой. Я хочу лично нажать на курок, когда буду...

Он не успевает договорить. Внезапно мир просто выключается.

Связь в телефоне Германа обрывается на полуслове коротким гудком, а электричество отключается. Больше нет негромкого гула кондиционеров и мягкой подсветки. И — самое главное, — затихает мощная, утробная вытяжка на кухне. Я сразу чувствую эту перемену. Значит, теперь моему плану ничто не помешает: дыму некуда уходить, и он накроет нас, как тяжелое одеяло, за считанные секунды.

Пасмурный серый свет из огромного окна безжалостным пятном падает на разгромленный пол. В этой жутковатой тишине перья от подушки похожи на пепел, а осколки хрусталя — на чистый лед. Но дальний конец залы, там, где расположился глубокий эркер с тяжелыми портьерами, скрывающими другое окно, тонет в густой непроницаемой тени.

Герман чертыхается, отбрасывая бесполезный телефон. Его пальцы болезненно впиваются в мое плечо.

— Андрюша пришел, — хрипит он мне в самое ухо. — Решил поиграть в партизана? Ну-ну...

И тут тишину разрывает грохот содрогнувшейся входной двери, которая распахивается от какого-то внешнего толчка. Пыль, куски дерева, звон металла... и в проеме образуется плотное облако. Герман мгновенно вскидывает пистолет, целясь в эту завесу и ожидая, что сейчас оттуда появится долгожданный гость.

Но Андрей не был бы Батяниным, если бы полез в лоб, как мальчишка.

В ту же секунду из угла гостиной, где находится эркер, доносится тихий противный скрежет металла по металлу. Я дергаю головой на звук и не верю своим глазам: за полузадернутыми портьерами тяжеленное бронированное окно, которое, кажется, и танком не вышибить, начинает медленно, как в замедленной съемке, вваливаться внутрь. Словно его выдавливает какой-то невидимый огромный домкрат.