Книга Белоснежка для босса, страница 41 – Алёна Амурская

— Мы обе. — Голос у меня звучит на удивление ровно для такой кошмарной ситуации. — Проверяли вместе и ошиблись тоже вместе.

Снова окинув меня продолжительным взглядом и проигнорировав Юльку, Батянин с неспешной ленцой направляется от окна к своему огромному черному столу, небрежно просматривая папку на ходу.

Щёлк — лист, щёлк — лист.

В кабинете слышен только шорох бумаги и Юлькино неровное дыхание. И я чувствую, что каждая секунда этой паузы тянется длиннее минуты.

— Причина? — следует от него вопрос всё тем же отстраненным тоном.

— Человеческий фактор, — отвечаю я честно. — Коллега работала с температурой, а я подписала, не перепроверив.

Снова повисает напряженно звенящая тишина. Батянин закрывает папку и кладет её на край стола, прижимая сверху ладонью. А потом снова устремляет на меня свои черные глаза, глубокие и пристальные.

Я не понимаю, что таится в этом непроницаемом взгляде — раздражение, разочарование или что-то ещё. Но из-за него у меня всё внутри тянется вверх к горлу — дыхание, пульс, мысли. Потому что Батянин молчит, и я уже почти уверена, что сейчас начнётся ледяная лекция о служебно-корпоративной дисциплине и выговор...

Но вместо этого он спокойно говорит:

— Раз исправили — хорошо. Будем считать вопрос закрытым.

Мы обе моргаем, ошеломленно уставившись на генерального.

Тон у него всё тот же деловой, ни малейшего отклонения в сторону. Но что-то в его взгляде меня непрерывно будоражит. Не холод, не раздражение… просто какая-то личная, почти физически ощутимая тяжесть в голосе.

Как никогда остро я чувствую, что это точно не его обычная реакция на серьезный служебный косяк подчиненных. Потому что Батянин никогда не говорил так мягко в присутствии посторонних даже со мной в наши более светлые моменты. Не говоря уже о том, чтобы смотреть так долго, нисколько не скрываясь.

Юлька, стоящая сбоку, даже перестаёт дышать — она тоже чувствует, что тут что-то не так.

А я не могу отвести от него глаз. Стою, будто под гипнозом, ловлю каждый звук, каждую интонацию. Хочется отвернуться, сказать хоть что-нибудь, но не выходит, словно необыкновенно низкий голос Батянина держит меня за горло. Сердце будто сбивается с ритма, и в этот миг я понимаю простую, обжигающую истину...

Я его люблю.

Без драмы, без надежды — просто люблю. Так, как любят только раз в жизни с такой силой чувств, которые не каждому дано испытать. И от этих чувств невозможно ни сбежать, ни защититься. Потому что они заполоняют тебя всю, без остатка, и ты готова умереть за этого человека, лишь бы он был здоров и счастлив.

Даже если не с тобой...

Неловко кашлянув, Юлька наконец открывает рот, чтобы что-то сказать, но я легонько толкаю её локтем — молчи, пока везёт.

— Спасибо... Андрей Борисович! — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Батянин возвращается к окну, заложив руки за спину в прежней позе, и коротко бросает через плечо:

— Можете идти. Остальное я улажу сам.

И всё. Ни угроз, ни упрёков. Только спокойствие, от которого у меня всё внутри дрожит в невыразимой благодарности и перехватывает дыхание.

Мы выходим, и Юлька шепчет, округлив глаза:

— Слушай, я чего-то не поняла... это что сейчас такое было?

Мы с Юлькой возвращаемся на первый этаж как ни в чём не бывало. Я шагаю с ощущением безмятежной будничности, которая приходит после шторма, когда всё уже позади, внутри — тихо, будто вымыто дождём. А Юлька сияет, будто ей только что вручили премию.