Книга Белоснежка для босса, страница 40 – Алёна Амурская

Внутри меня нарастает растерянное смятение.

Какая ещё власть и ответственность? И что значит «ради него»? Я ведь просто опрометчиво подписала бумаги. Делала свою работу, не больше... и готова получить любой приговор, какой руководство сочтет нужным мне вынести...

Но её слова прилипают к мозгу, как липкая этикетка, непонятные и тревожные. Словно в них есть какой-то подтекст, который я упустила.

Мы поднимаемся по лестнице, и с каждым шагом внутри всё сильнее растет ощущение, что Ирина Константиновна знает гораздо больше, чем говорит. И что, возможно, она только что пыталась меня предупредить...

Увы, о чём именно, я так и не поняла.

В черном кабинете генерального с шахматной стеной, как обычно, царят свет, простор и абсолютная тишина. Батянин стоит у огромного окна, повернувшись к нам вполоборота. На нём строгий костюм, тёмный пиджак чуть расстёгнут, открывая широкую грудь в серой рубашке из ткани, отливающей металлом. За его спиной светится пасмурное небо, превращая его в живую картину власти и ленивой хищной силы, от которой хочется лишь зачарованно вздохнуть и смиренно ждать своей участи.

Тень от шрама пересекает скулу, как всегда, притягивая внимание к этому необыкновенно мужественному красивому лицу...

Но это только моё внимание.

А вот Юлька буквально сжимается до размеров школьницы: плечи к ушам, глаза в пол. Будто перед ней стоит не человек, а мифическое чудовище из пещеры, готовое ее вот-вот сожрать и косточек не оставить. Её ладони дрожат, и я почти слышу, как она мысленно шепчет: «Только бы не уволил».

— Проходите, — говорит спокойный глубокий голос генерального, окутывая меня мурашками.

Мы с Юлькой синхронно здороваемся с ним почти шёпотом. Пауза затягивается, воздух густеет, сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать от слишком сильного напряжения перед неизбежным выговором.

Батянин окидывает нас обеих абсолютно нечитаемым взглядом.

Сначала просто смотрит своими непроницаемо-черными глазами — пристально, без выражения, но так, будто считывает не слова, а мысли. Потом медленно разворачивается к нам всем корпусом, заложив руки за спину, как прокурор, и спрашивает коротко:

— Вы понимаете, почему я вас вызвал?

Юлька выдавливает из себя тоненькое:

— Мы… это… то есть… это я… — потом заикается, глотает воздух, краснеет и обрывает фразу на полуслове. Кажется, решает, что лучше умереть молча.

Я делаю шаг вперёд, сама не зная, откуда берется смелость. Протягиваю ему папку с исправлениями.

— Мы понимаем, почему вы нас вызвали, — говорю спокойно, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Ошибка в накладных. Документы перепутались, но уже всё исправлено, сверено и готово к подписи.

Батянин берёт папку у меня из рук, на какую-то долю секунды коснувшись моей руки своими пальцами и опалив их теплом, которое показалось мне обжигающим. Я чувствую, как бумага чуть скользит между нашими ладонями, и от этого простого касания внутри будто ток проходит.

Он смотрит на меня секунду-другую, не мигая. В нем нет ни гнева, ни раздражения — только этот сосредоточенный взгляд, под которым чувствуешь себя прочитанной до последней запятой. Потом открывает папку и спрашивает всё тем же ровным тоном:

— Кто оформлял накладные?

Юлька шумно сглатывает сбоку, но я перехватываю у нее инициативу раньше, чем она начнет блеять что-то несусветное в своем полуистерическом состоянии и скомпрометирует нас обеих окончательно в глазах генерального.