Книга Белоснежка для босса, страница 99 – Алёна Амурская

А вот взгляд острый, цепкий и абсолютно живой.

Она смотрит на меня так, будто пытается за секунду прочитать всю мою биографию. Как человек, который годами смотрел один и тот же серый фильм, а тут вдруг картинка взорвалась всеми цветами радуги сразу.

Елена Сергеевна медленно переводит взгляд с меня на детей, потом на своего сына. Её губы, бледные и тонкие, начинают мелко подрагивать. Она делает глубокий, судорожный вдох, и в тишине этот звук кажется оглушительным, как треск ломающегося льда.

— Здра-а-а... - выталкивает она из себя с заметным трудом.

Звук слабый, смазанный и надломленный, будто заржавевший механизм впервые за десятилетия провернулся вхолостую. Но это звук. Живой человеческий голос.

В столовой повисает звенящая тишина.

Даже Павлик перестает жевать свой блинчик, застыв с открытым ртом, а Батянин так и вовсе застывает. Вижу, как его рука, лежавшая на спинке моего стула, сжимается так, что белеют костяшки. Он почти не дышит. Кажется, если я сейчас взгляну на него, то увижу, как генеральный директор корпорации "Сэвэн" просто рассыпается на куски. Неужели сегодня утром он впервые услышал материнский голос за много-много лет?

Судя по его чересчур острой реакции... очень даже вероятно.

— Доброе утро, Елена Сергеевна, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально мягко и буднично, будто мы сто лет так завтракаем. Нельзя её пугать и тем более давать понять, какой шок мы сейчас все испытываем. — Я Лиза. А это мои сорванцы — Женя и Павлик.

Мать Батянина снова шевелит губами. Она борется с каждым слогом, всё её тело напрягается, а в глазах стоит такая невероятная концентрация воли, что у меня перехватывает дыхание.

— Ли-и-за... - выдыхает она.

Слова корявые, едва узнаваемые, но это имя. Моё имя.

Я слышу, как Батянин за моей спиной шумно, прерывисто вздыхает, словно только что пережил второе рождение. Если мои догадки верны, то его волнение сейчас должно быть запредельным. Двадцать лет тишины, обследований, врачей, процедур, молчаливых взглядов в пустоту — и вдруг это. Одно короткое «Здра-а-а» и мое имя, сказанное женщиной, которую все давно записали в ряды тех, кто никогда больше не заговорит.

— Да, это я, — улыбаюсь я ей, чувствуя, как на глаза наворачиваются глупые, горячие слезы. — И я очень рада, что мы наконец познакомились.

Она не отвечает больше словами — силы, видимо, на этом иссякли, — но едва заметно кивает. А потом её взгляд прилипает к Павлику... и на ее бледных сухих губах появляется слабая улыбка.

В этот момент я понимаю: никакие лекарства не заменят того, что сейчас происходит.

Потому что это не медицина.

Это жизнь, которая ворвалась в этот застывший замок вместе с запахом Машкиных блинчиков и детской непосредственностью. И чудо только что случилось не в операционной, а прямо здесь, за обычным обеденным столом.

— Мам... - голос Андрея звучит так низко и надломленно, что я едва узнаю в нем своего невозмутимого босса.

Он делает шаг к ней, накрывает её ладонь своей огромной рукой, и я вижу, как Елена Сергеевна на мгновение прикрывает глаза, принимая это тепло.

А я сижу, боясь пошевелиться, и думаю о том, что моя семья, кажется, только что не просто забрела в чужой замок, а случайно взломала код от самого главного сейфа в этой семье.