Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 109 – Татьяна Никольская

Она смотрит на меня долго, будто пытаясь прочесть между строк. Видит ли она в моих словах предупреждение или признание собственного бессилия?

— Возможно, ты прав, — наконец говорит она, и в её тоне звучит капитуляция. — Ладно, хватит о грустном. Расскажи лучше, как ты собираешься обыграть этот ужасный фасад своей фабрики-кухни?

Мы возвращаемся к безопасным темам. К архитектуре, дизайну, финансам. Разговор течёт гладко, но прежней лёгкости уже нет. Между нами легла тень. Тень женщины, которая сумела разделить нас, даже отсутствуя.

Провожая её до такси, я целую её в щёку.

— Береги себя, сестрёнка.

— И ты, Демир. И… — она запинается. — Будь осторожен. Не только в бизнесе.

Она садится в машину и уезжает, оставив меня на холодном весеннем ветру с одной чёткой мыслью: Дениз что-то скрывает. И это что-то напрямую связано с Катей. И она боится, что это знание может навредить — ей, мне, или самой Кате.

Я остаюсь один на опустевшем тротуаре. Чувство глухой, беспомощной ярости охватывает меня. Ярости на себя. Я создал ситуацию, в которой моя собственная сестра не может мне довериться. В которой женщина, которую я… которую я не могу забыть, вынуждена скрываться так, что даже её друзья становятся хранителями её тайн.

Правда где-то рядом. Она в этом городе. Она в замкнутом круге молчания между мной, Дениз и призраком Кати. И я, со всей своей силой и влиянием, не могу до неё дотянуться. Потому что любой неверный шаг, любое проявление силы лишь докажет, что они правы, скрываясь от меня.

Я поворачиваюсь и иду назад, в пустой офис, в свою выстроенную из успехов и поражений клетку. Осознание горькое, как полынь: иногда знать, что от тебя что-то скрывают, — хуже, чем не знать ничего. Потому что это знание — подтверждение твоего статуса. Статуса изгоя в собственной истории. Статуса человека, от которого нужно защищаться. Даже тем, кто его любит.

Боль — это не метафора. Это вселенная. Она начинается где-то в самой глубине, тупой и далёкой, как гул подземного толчка. Потом нарастает, сжимая всё тело в тисках из плоти и огня. Она отнимает воздух, мысль, саму возможность быть чем-то, кроме этой боли.

Я сжимаю поручень кровати в предродовой палате, костяшки пальцев белеют. Между схватками есть короткие, обманчивые перемирия. В эти минуты я пытаюсь дышать, как учили на курсах. «Как собачка». Получается хрипло и прерывисто. В глазах плавают пятна света от слишком яркой лампы на потолке.

Страх живёт где-то рядом с болью, но отдельно. Он шепчет на ухо: «Не справишься. Слишком больно. Что-то пойдёт не так». Я гоню его прочь, но он возвращается в паузах, когда тело на секунду отпускает, а разум просыпается и успевает напомнить о страхе.

Потом всё ускоряется. Боль становится циклической, неумолимой, лишающей последних остатков контроля. Меня переводят в родзал. Ослепительный свет, металлический блеск инструментов, голоса врачей — чёткие, деловые, отстранённые. Они говорят обо мне в третьем лице. «Раскрытие хорошее. Готова. Давайте, мамочка, соберитесь».

«Собраться». Смешное слово. Я разобрана на молекулы, каждая из которых кричит от невыносимого напряжения.

Потуги — это уже не просто боль. Это древняя, животная команда. Тело само знает, что делать, оно выталкивает из себя жизнь, вопреки разуму, вопреки страху, вопреки всему. Я не кричу. Я рычу. Звук вырывается из самого нутра, низкий, хриплый, нечеловеческий. Я вся становлюсь этим усилием, этим тоннелем из муки, на конце которого — только темнота и обещание.