Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 49 – Татьяна Никольская

Она пытается утешить. И делает только хуже. Потому что её слова дарят какую-то дикую, ни на чём не основанную надежду. А я тут же сама себе её выбиваю. Конечно, он сложный. Поэтому и играет со мной в кошки-мышки. Но когда дело доходит до выбора между «сложным» и «правильным», выбор мужчины в его положении предопределён. Особенно под давлением отца-скалы.

— Это же блестящая партия, как ты говорила, — произношу я, и голос звучит ровно, почти бесстрастно. — Образованная, красивая, из подходящей семьи. Логично. Разумно.

Дениз вздыхает.

— Да, логично. Иногда мне кажется, в нашей семье слишком много логики и слишком мало… жизни. Как в этом отеле. Всё безупречно, но пахнет не людьми, а деньгами и дезинфекцией.

Её слова — ключ. Тот самый, который мне нужен, чтобы перестать думать о своей дурацкой, разбитой гордости и начать действовать. По плану.

— А ты бы хотела, чтобы твоя жизнь пахла чем-то другим? — спрашиваю я тихо, поднимая на неё глаза.

Она замирает. Потом смотрит в окно, на сверкающее море.

— Иногда. Очень. Но у нас с братом… разные способы бунтовать. Он уходит в работу, в контроль. А я… хочу создавать что-то живое. Даже если это будет маленький, нишевый проект. Чтобы люди чувствовали себя здесь гостями, а не постояльцами.

— Ты права, — говорю я твёрдо. И это уже не игра. Это искреннее убеждение, ставшее оружием. — Ты имеешь на это право. Ты не обязана просто следовать правилам, которые установили другие. Даже если эти другие — твоя семья. Даже если это не «логично».

Дениз смотрит на меня, и в её глазах вспыхивает что-то родное, узнаваемое — потребность в поддержке, в одобрении.

— Ты так думаешь? Дамир считает меня наивной. Отец… отец просто не понимает, зачем это нужно.

— Потому что они смотрят на мир с высоты своих пентхаусов и отчётов, — говорю я, и в голосе прорывается та самая дерзость, которую я пыталась в себе задавить. — А мы — с земли. Или, в твоём случае, с уровня, где люди на самом деле живут, а не существуют по графику. Твой проект — это и есть жизнь. И никто не имеет права его обесценивать. Ни отец. Ни… Дамир.

Я произнесла его имя. И сердце ёкнуло, предательски и больно. Но я продолжаю смотреть Дениз прямо в глаза. Это мой план. Поддерживать её. Укреплять её независимость. Каждый её шаг к самостоятельности — это шаг к ослаблению его тотального контроля. И если в процессе мне удастся помочь ей избежать участи «логичной партии» в будущем… что ж.

— Спасибо, Катя, — Дениз улыбается, и её улыбка снова становится живой, озорной. — Знаешь, а ты иногда говоришь почти так же жёстко, как Дамир. Только… с другой стороны.

Это сравнение обжигает, как кислота. Я не хочу быть на него похожей. Я хочу быть его противоположностью. Его антитезой.

— Это не жёсткость. Это уважение к тебе, — поправляю я. — И к твоему выбору. В проекте. И во всём остальном, — говорю я, имея в виду Максима.

Я возвращаюсь к цифрам, пытаюсь вникнуть в колонки бюджета. Но мысли снова ускользают. К нему. К той сцене в саду, где он с такой животной яростью защищал Дениз от Максима. Он готов растерзать любого, кто посягнёт на его сестру. Но сам при этом летит в Стамбул на смотрины, организованные отцом. Где же его ярость там? Где его защита собственного выбора?

Ответ приходит сам, горький и очевидный. Потому что Дениз — это он в миниатюре. Его часть, которую он любит. А он сам… он сам не уверен, имеет ли право на что-то, кроме долга.