Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 89 – Татьяна Никольская

Я не беру машину. Иду пешком. Морозный воздух обжигает лёгкие, но не может пробиться сквозь внутренний лёд. Ноги несут меня сами. По знакомым, ненавистным улицам. Я знаю, куда они меня ведут. И не сопротивляюсь.

«Башня». Ресторан на последнем этаже бизнес-центра. Здесь, почти год назад, я выследил её после нашей новогодней ночи.

Лифт поднимается бесшумно. Всё то же панорамное остекление, те же низкие диваны, та же приглушённая музыка. Только теперь за стёклами — не новогодние гирлянды, а чёрная, ноябрьская ночь.

Метрдотель узнаёт меня. Улыбка, чуть шире обычного. «Господин Рудин! Добрый вечер! Поздравляем с успехом, все газеты пишут!»

Я киваю, не глядя на него. «Столик у окна. Один. И виски. Самый крепкий, что есть. Без льда».

Он замирает на секунду, но профессиональная выучка берёт верх. «Конечно, Дамир Александрович. Прошу.»

Я сижу за тем же столом, на том же месте. Смотрю туда, куда она шла, пытаясь выглядеть уверенной, после того, как я схватил её за запястье. Я закрываю глаза. Воспоминание накатывает с болезненной чёткостью. Её испуганные, но полные вызова глаза. Дрожь в пальцах, сжимающих бокал. Запах. Этот проклятый, дикий, сводящий с ума запах маракуйи.

Я вдыхаю полной грудью. Теперь здесь пахнет дорогим парфюмом, кофе и стейками. Ничего от неё.

Приносят виски. Я отбрасываю церемонию, залпом выпиваю половину бокала. Огонь растекается по пищеводу, но не греет. Лишь обжигает изнутри, подчёркивая внутренний холод.

«Останься. Пожалуйста».

Я просил. Впервые в жизни. И получил отказ. Не потому что она не чувствовала ничего. А потому что чувствовала слишком много и выбрала себя. Выбрала свободу от меня, от нашей токсичной, прекрасной, невозможной игры.

Я допиваю виски. Заказываю второе. Потом третье. Я не пьянею. Я просто становлюсь тяжелее. Мысли, которые обычно остры и быстры, теперь вязнут в этом тягучем, смоляном одиночестве.

Победа? Что такое победа, когда некого позвать разделить её? Когда единственный человек, чьё признание могло бы что-то значить — отец — вычеркнул тебя, а единственный человек, чей взгляд мог бы согреть — сбежал на другой конец города и строит жизнь, где ты лишь неприятное воспоминание?

Я оплачиваю счет, оставляя купюры, даже не глядя на сумму. Встаю. Мир слегка плывёт, но ноги держат твёрдо. Слишком много тренировок, слишком много контроля. Даже пьяным, я контролирую тело. Только душу — нет.

Выхожу на улицу. Мороз бьёт по лицу, и на секунду становится легче. Потом — хуже. То, что было терпимым в тепле, здесь, на холодном ветру, обнажается до костей. До нервов.

Я иду, не зная куда. Просто вперёд. Мимо ярких витрин, мимо смеющихся пар, обнявшихся против холода, мимо одиноких прохожих, уткнувшихся в телефоны. Я — призрак среди живых. Успешный, богатый, могущественный призрак.

В горле встаёт ком. Не от виски. От чего-то другого. От этой невыносимой, абсурдной пустоты. Я останавливаюсь у чёрной воды какого-то канала, цепляюсь руками за холодные перила и наклоняюсь.

Меня тошнит. Желудок пуст, вывернут наизнанку виски и желчью. Спазмы сотрясают тело, слезятся глаза. Я давлюсь, хриплю, оплёвывая дорогие туфли и тротуар.

Но это не от алкоголя.

Это от осознания. От того, что выиграть можно всё на свете — и проиграть единственное, что имеет значение. Проиграть потому, что слишком поздно понял правила. Потому что предлагал сделки, когда нужно было предлагать сердце. Потому что был охотником, когда нужно было быть человеком.