Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 98 – Татьяна Никольская

— Нужно проверить Краснодар, — говорю я, и слышу, как голос стал глухим.

— Уже отдал распоряжение, — мгновенно отвечает Альберт. — Ненавязчиво. Через агентство по подбору персонала, которое якобы хочет сделать ей предложение о работе. Если она там — найдут.

Я подхожу к окну. За стёклами — ранние декабрьские сумерки. Москва зажигает огни, и каждый огонёк — это чья-то жизнь. Где-то среди этих миллионов огней горит её. Скрытая. Защищённая. От меня.

Беспокойство перерастает в тревогу, а тревога — в тяжёлое, давящее предчувствие. С ней что-то произошло. Что-то, что заставило её не просто сменить номер, а выстроить целую систему обороны. А, может, это что-то не связанное со мной? Что-то совсем другое? Болезнь? Несчастный случай? Давние враги отца, которые могли выйти на неё?

Каждая версия хуже предыдущей. И ни в одной из них у меня нет права вмешаться. Я — часть угрозы. Я — причина её бегства.

— Продолжайте мониторить цифровой след, — говорю я Альберту. — И… если в отчётах компании появятся ещё какие-то «особые условия» — сразу мне.

— Понял.

Он уходит. Я остаюсь один в темнеющем кабинете. Случайная улика — благодарность за работу «в особых условиях» — горит у меня в голове, как сигнальная ракета.

Раньше я хотел контролировать её, потому что она была моей добычей, моей игрушкой, моей страстью. Теперь я хочу знать, что с ней, потому что… потому что я ответственен. Потому что мои игры, мой прессинг, моя одержимость могли загнать её в угол, с которым она сейчас борется в одиночку. Потому что где-то там, в «особых условиях», может таиться опасность, от которой я, своим высокомерным невмешательством, её не уберёг.

Контроль больше не цель. Он стал проклятием. Признаком того, что я всё испортил настолько, что теперь даже право на беспокойство приходится выкрадывать из чужих корпоративных отчётов, как последнюю улику в деле, которое я сам же и завёл. И которое теперь, похоже, выходит из-под контроля окончательно.

Тишина в нашей новой съемной квартире не такая, как в офисе, где фоном был гул голосов, скрип кресел, шипение кофе-машины. Эта тишина давит. Она заполняет новую квартиру, ещё не обжитую, пахнущую свежей краской и пылью с балкона. Иногда её разрывает только отдалённый лай собаки во дворе или скрип ветки за окном.

Моё царство — квадратный метр у окна в гостиной. Ноутбук, два монитора, кипа распечаток, кружка с остывшим чаем. Здесь идёт война. Тихая, цифровая, безжалостная. Я воюю за право остаться здесь, в этой тишине, в этой крепости. Каждое выполненное задание, каждый отправленный вовремя отчёт, каждый одобрительный ответ в почте — это кирпич в стене между мной и миром, который может отнять у меня всё.

Я работаю. С утра до поздней ночи. Иногда забываю поесть. Лиза, уходя на свою работу в центр, оставляет на кухне бутерброды и судок с супом, который нужно только разогреть. Часто я вспоминаю о них только вечером. Чувство голода притупилось, заменилось другим, постоянным внутренним напряжением.

Моё тело стало одновременно тюрьмой и вселенной. Оно меняется без моего ведома. Оно требует. Оно напоминает. Небольшая, но уже упрямая выпуклость ниже пупка — мой новый центр тяжести. Когда я сижу за столом слишком долго, спина ноет тупой, незнакомой болью. Грудь наливается тяжестью и становится болезненно чувствительной. Гормональные бури накатывают ни с того ни с сего: я могу смотреть на засохший цветок в вазе на подоконнике и вдруг расплакаться. А через пять минут — с холодной яростью вычищать раковину до блеска.