Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 99 – Татьяна Никольская

Но самое главное — это шевеления.

Они начались три дня назад. Сначала я подумала, что мне показалось. Но вчера вечером, когда я в изнеможении откинулась в кресле, положив руку на живот, я почувствовала чёткий, нежный толчок изнутри. Как будто маленькая рыбка легонько ударила хвостом по стенке аквариума.

Я замерла. Дыхание перехватило. Это был не страх. Не восторг. Это было… признание. Первый диалог.

Сейчас, сидя за монитором и пытаясь вникнуть в столбцы цифр, я жду. Всё моё существо сосредоточено в ладони, лежащей на животе поверх тёплого халата. Я не дышу. И… да. Вот. Ещё один. Лёгкое, едва уловимое перекатывание. Пузырёк воздуха, лопающийся изнутри.

— Привет, — шепчу я в тишину комнаты. Голос звучит сипло от долгого молчания. — Мешаю?

Ответа нет, конечно. Но напряжение в моей спине чуть спадает. Я делаю глубокий вдох и возвращаюсь к цифрам. Теперь мы работаем вдвоём.

Одиночество здесь — физическое. Но внутри меня его нет. Внутри идёт своя, кипучая, скрытая от всех жизнь. Я разговариваю с ним. Вслух, когда Лиза не дома. Или мысленно.

«Смотри, Денис, — говорю я, листая очередной скучный PDF. — Вот это — график окупаемости. Видишь, как кривая идёт вниз первые два года? Это нормально. Это инвестиции. Потом она пойдёт вверх. Главное — пережить эти первые два года. Мы с тобой как этот график. Сначала будет тяжело. Потом — полегче. Надеюсь».

Или, когда накатывает паника от предстоящих платежей за квартиру, анализов, детских вещей, я кладу обе руки на живот и говорю твёрдо, как мантру:

— Мы справимся. Я не дам тебя в обиду. У нас всё будет.

Иногда мне кажется, что он слышит. Что эти странные, успокаивающие волны, которые потом расходятся по моему телу, — это его ответ. Его доверие. Которое я не имею права обмануть.

Но по ночам крепость даёт трещины. Лиза спит за стенкой. В квартире — гробовая тишина, нарушаемая только гулом холодильника. И тогда на меня наваливается всё разом. Гигантская, аморфная гора страха.

Я боюсь родов. Боюсь боли, крови, беспомощности. Боюсь, что что-то пойдёт не так. Боюсь, что не смогу его обеспечить. Что моя удалёнка закончится, и я останусь без денег. Боюсь, что меня найдут. Что его тень — длинная, холодная — наконец накроет наш с ним маленький мирок.

Слёзы приходят тихо, без рыданий. Они просто текут по вискам и впитываются в подушку. Я лежу на спине, руки на животе, и плачу от жалости к себе, от усталости, от этого чудовищного груза ответственности, который я добровольно взвалила на свои плечи. Я думаю о Дамире. Не о том, который давил и контролировал. А о том, который сказал «останься» сломленным голосом. О том, который сейчас один, как и я, воюет за своё место под солнцем. Мне жаль его. И от этой жалости плакать хочется ещё больше, потому что она предательская. Потому что я не должна его жалеть. Я должна его ненавидеть, бояться, забыть.

А вместо этого я лежу и думаю: он мог бы помочь. Он бы справился с этими счетами, с этой паникой. Он бы… Но нет. Это путь в ту самую золотую клетку. Это потеря всего, за что я боролась.

Утром я снова стальная Катя. Я умываюсь ледяной водой, завариваю крепкий чай, сажусь за компьютер. Глаза немного припухшие, но взгляд — острый, собранный. Ночные страхи уползают в дальние уголки сознания, придавленные грузом ежедневных задач.