Книга Наши запреты, страница 51 – Лина Мур

Доминик ещё какое-то время смотрит на экран, и я хочу предложить ему взять на себя этот удар, ведь он уже знает правду. Отсюда и страх открыть это письмо. Он знает, что ему будет больно, и что это в очередной раз разрушит его. Если бы Доминик был уверен, что у него четверо детей, то не боялся бы открыть это письмо. Сейчас он не собирал бы себя внутри по кусочкам, чтобы просто увидеть правду. Доминик щёлкает на трекпад, чтобы открыть письмо. Я продолжаю держать его за руку, машинально поглаживая пальцем его ладонь. Меня всегда это успокаивало, когда так делала бабушка. Порой я сама себя так успокаиваю. Ничего не могу понять по выражению лица Доминика. Он скрыл всё. Просто смотрит на экран и не двигается. Его дыхание не нарушается, челюсть не сжимается от ярости. Ничего. Просто восхитительно, как Доминик умеет управлять собой. Просто невероятно и больно. Это что ж такое должно было случиться с ним, раз он этому научился? Кто ему так яростно разорвал сердце?

— Мне очень жаль, — шепчу я.

Доминик моргает и переводит на меня взгляд.

— Я ничего не сказал.

— И не надо. Мне просто очень жаль. Если хочешь поговорить, то я с удовольствием поболтаю с тобой. Если хочешь помолчать или остаться один, то я уйду или буду сидеть молча.

Он хмурит брови, вырывая свою руку из моей, сжимает её в кулак несколько раз, а потом вытирает о простыни, словно ему мерзко от моих прикосновений. Но не думаю, что это правда. Предполагаю, что Доминик просто демонстрирует своё желание быть одиноким, фальшивое желание. Я улавливаю в его глазах молчаливый вопрос, и это один из тех немногочисленных моментов, когда он позволяет себе разговаривать со мной глазами. Это случалось всего три раза. Три. В остальное время я лишь могу догадываться, о чём он думал. Первый раз, когда он посмотрел на меня, пока я вела катер. Там была благодарность за то, что я увеличила скорость. Второй раз, когда он впервые открыл глаза после двух суток его непонятного бреда, стонов и всхлипов. Вот тогда я увидела больше, чем должна была. Я увидела огромную чёрную дыру душевной боли и уязвимость. И сейчас третий раз, когда он говорит со мной таким образом.

— Всё просто, — произношу я, прочистив горло. — Если бы ты уже не знал правды, то тебе не было бы страшно, и ты бы сразу же открыл это письмо. Ты знал, что у тебя трое детей и был в этом уверен. Но не хотел верить, ведь тогда это докажет, что ты лишь живой человек, а не робот. Это подвергнет тебя тем эмоциям, которые ты ненавидишь в себе, подавляешь и отвергаешь их. Они тебе не нравятся, потому что делают тебя человеком, состоящим из плоти и крови, мужчиной с собственной и страшной для тебя историей боли и страданий. Поэтому я и поняла, что у тебя трое детей, а не четверо. Результаты показали, что этот ребёнок не твой. И вместе с этим ты понимаешь, что тебя надурили, или ты сам это сделал с собой, потому что это было намного проще, чем иной выбор. Ты осознаёшь, что ошибся и сделал это специально. Ты и раньше это подозревал, Доминик, но искал боль и наказание за что-то. Ты искал эти страдания. Можешь отрицать, но я, как человек, который обожает страдать, знаю все твои чувства, которые ты скрываешь. Мы страдаем не специально, Доминик. Мы делаем это ради наказания самих себя за желание верить, любить и просто быть живым. Вот и всё. Принесу тебе обед.