Книга Твои условия, страница 223 – Лина Мур

Чёрт, да это ужасно сложно посмотреть в лицо женщине, у которой просто отняли всё хорошее в этом мире. Это страшно, ведь она имеет полное право обвинить нас в том, что не спасли, не защитили, не уберегли, бросили. Я виню себя за это. И я бы предпочла сидеть в машине и не показываться никому на глаза сегодня. Просто спрятаться и ждать, когда же станет лучше в этом «после». Но Дрон открывает дверь с моей стороны и протягивает мне руку.

— Давай, Рэй, мы должны. Это всё, что мы сейчас можем сделать для них — поддержать их.

С тяжёлым вздохом выбираюсь из машины и хватаюсь за руку Дрона. Да, больно. Физически больно даже сжимать руки, но пусть лучше будет эта боль.

Мы идём к входу, возле которого скопление людей, пришедших выразить свои соболезнования. А я не хочу. Как смотреть им в глаза? Как? Не знаю.

Подходит наша с Дроном очередь, и Джен поднимает взгляд опухших красных глаз. Брошенный взгляд на её бледное и измождённое от горя лицо скручивает мой живот и вызывает тошноту из-за страха.

— Раэлия, — охает она, глядя на меня. Да, я цвету и довольно сильно. — Боже мой…

— Нам очень… жаль, — выдавливаю из себя и крепче сжимаю руку Дрона. — Мы соболезнуем.

— Спасибо, что пришли, — Джен внезапно обхватывает меня своими руками и прижимает к себе, горько всхлипывая. — Спасибо… спасибо, что мы не одни сегодня. Столько людей и… поминки… и… так много… я теряюсь… я не могу поверить, что мой…

— Джен, не беспокойся, — Дрон кладёт ладонь на плечо женщины. — Мы обо всём позаботились. Не волнуйся. Просто переживи это, хорошо?

— Да, спасибо вам, — она кивает, и мы идём дальше. Мирон и Минди тоже принимают соболезнования, нам нужно подойти и к ним. И как только они нас видят, то словно сдаются. Они начинают рыдать, словно только мы с Дроном можем понять силу их горя сегодня.

Наконец-то, мы можем пройти к скамье в первом ряду, которую отвели нашей семье. И никто из тех, кто видит нас сегодня, не понимает, почему нам выразили такое уважение. Да я и сама не понимаю, если честно. Мы не заслужили этого.

Дрон накрывает второй ладонью мою руку, зажатую в его, и поглаживает меня. Я склоняю свою голову к его плечу и жмурюсь. Не хочу видеть эти фотографии, стоящие впереди с чёрной лентой в углу. Не хочу видеть открытый гроб. Не хочу верить в то, что нахожусь на похоронах. На очередных похоронах. Дрон взял большую часть на себя, он занимался многим и порой один приезжал на погребение тех, кто не предал нас и имел семью. Те, у кого её не было, ждут своей очереди завтра и послезавтра. Для большинства это будут лишь пустые гробы, потому что их тела превратились в пепел, но мы решили, что у каждого нашего человека должно быть место в этом мире, и наше уважение вместе с благодарностью. А погибло много наших ребят.

— Они начинают, — Дрон похлопывает меня по руке, и мы встаём.

Наша лавка пуста. Только мы вдвоём сидим на ней. Нет никого рядом. Никого, с кем ещё можно было бы разделить это горе. Слева от меня сидит семья Новак или Фроловы, оставшиеся и выжившие из них. С их стороны раздаются всхлипы и тихие завывания. А у меня словно закончились слёзы. Мне нечем плакать, хотя моё горло болит, а глаза зудят. Но влаги нет. Наверное, слёзы, и правда, могут закончиться.

Мы садимся обратно, и пастор начинает говорить. Это уже не первые похороны за эти три дня, на которых я присутствую, но речь практически одна и та же, и это меня злит. Как так можно? Это же всё разные люди, у них разные заслуги и разные качества. Почему к каждому человеку одинаковый подход, шаблонный текст, воспевающий его доброту и то, каким открытым и ярким человеком он был? Это просто неприятно, потому что этот человек был больше, чем добрый самаритянин. Он для нас стал героем. Да каждый был героем.