Книга Твои условия, страница 224 – Лина Мур

Внезапно пастор замолкает, а с задних рядов раздаются перешёптывания.

— Что происходит? — Дрон хмурится и оборачивается, а затем бледнеет ещё сильнее. — Боже мой…

Я тоже смотрю на вход, и моё сердце пропускает удар за ударом. Мои руки начинают дрожать. Теперь станет всё намного сложнее. Подскакиваю на ноги, пролетая мимо ещё хуже рыдающей Джен, и подбегаю к инвалидной коляске.

— Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя двигаться, — быстро шепчу я, подхватывая посеревшее лицо.

— Это… мой… отец, — с трудом выдыхает Михаил.

Я одеваю ему на лицо кислородную маску, и мне противно, оттого что люди начинают обсуждать его в чёртовой больничной одежде и с пледом на ногах. Они ни хрена не знают, через что он прошёл.

— Я сама отвезу его, — перехватываю коляску у медсестры, которой, видимо, хорошо заплатили или припугнули, если она его сюда не привезёт. Конечно, я могла бы настоять на том, чтобы Михаила вернули в чёртову послеоперационную палату. Я могла бы устроить скандал. Я могла бы… и это всё было до «после». Сейчас же я принимаю его желание и совершенно иначе смотрю на эту ситуацию. Именно так, чтобы помочь сделать то, что ему нужно.

— Да не может быть. Вы прикалываетесь, что ли? — прищуриваясь, шиплю я, когда в дверном проёме появляются ещё двое. Один в инвалидной коляске, а другой едва сейчас не лопнет от гордости за то, что везёт этого идиота.

— Какого… что вы здесь делаете? Ты должен быть в больнице, — произношу и показываю пальцем на отца, а затем на Роко. — А ты сказал, что опоздаешь, и соврал нам.

— Он угрожал лишить меня яиц. Я не мог сопротивляться. А потом ещё натравить на меня Мику, поэтому я сопровождал их обоих. Не ори на меня, истеричка.

— Я не ору на тебя, идиот. Боже, — закатив глаза, хватаюсь за ручки инвалидной коляски и везу Михаила ближе к семье. Джен едва не падает, когда видит его. Она хватает руку своего едва не погибшего и ещё находящегося в критическом состоянии сына и целует её.

— Ты должен быть в госпитале… сынок. Ты же…

— Он хочет быть здесь. Потом сразу же поедет обратно, — шёпотом перебиваю её и натянуто улыбаюсь Михаилу.

Делаю шаг назад, но замечаю, как шевелятся пальцы его правой руки. Он пытается поднять руку, но у него нет сил. Я понимаю, что нужно снять кислородную маску. Я так и делаю.

— Что такое? — спрашивая, вглядываюсь в его отёкшее, избитое и израненное лицо. — Что тебе нужно?

— Ты, — шепчет он. — Не… отпускай… туда… — небольшой наклон головы вправо. — Там буду… сидеть.

Я с сочувствием смотрю на Джен, отпускающую руку сына. Ей больно из-за его решения, но она садится обратно на скамью и кивает мне. Отвожу коляску с Михаилом к нашей скамье и сажусь с краю. Касаюсь его руки, и он слабо сжимает её, откидывая голову назад.

— Почему ты здесь? — повернувшись к отцу, злобно шепчу я. — Тебе тоже нельзя двигаться.

— Потому что я должен быть здесь, Раэлия. Должен. Алекс закрыл собой мою женщину. Неважно, какие у нас были отношения, важно, что я хочу проводить его в последний путь, — с трудом и усилиями шепчет папа.

Беру его за руку, и вот так я держу двух дорогих мне людей, которые тоже пытаются пережить это «после».

Вытираю слёзы и кладу голову на плечо Михаила, пока Джен, рыдая и сморкаясь, пытается произнести свою речь. Я даже могу почувствовать боль Михаила сейчас, но его глаза сухие, а мои всё же мокрые. Ему нельзя плакать. Ему нельзя волноваться. Ему сейчас ничего нельзя, потому что иначе он умрёт. После операции на открытом сердце он наплевал на все предостережения, чтобы приехать сегодня на похороны своего отца, с которым ещё будучи там, в том аду, надеялся встретиться живым. Да никто из нас не ожидал такого. Никто. Особенно я.