Книга Ты опоздал, любимый, страница 12 – Юлий Люцифер

У меня внутри будто лопнула струна.

Громко. Беззвучно. Насмерть.

Я смотрела на него, не моргая. На его лицо. На губы, которые произносили это. На глаза, в которых не было лжи — и именно поэтому все происходящее становилось еще страшнее.

— Повтори, — сказала я ледяным голосом.

— Она сказала, что ты встречаешься еще с кем-то. Что давно не любишь меня. Что ребенок не мой, но ты не решаешься признаться, потому что боишься потерять удобную жизнь со мной.

Мне стало физически плохо.

Так резко, что я схватилась за холодные прутья ограждения.

— Ты поверил? — спросила я.

Он подошел ближе, но не коснулся.

— Тогда — да.

Я повернулась к нему. Медленно.

Не знаю, как выглядело мое лицо в тот момент. Но он побледнел еще сильнее.

— Ты поверил, — повторила я. — Моей матери. Не мне.

Он закрыл глаза.

— Да.

— И даже не спросил меня.

— Я был в ярости.

— И даже не спросил меня?!

— Я не справился, — резко сказал он, и в его голосе впервые прорвался тот самый срыв, которого я, кажется, ждала все это время. — Я увидел все наши последние недели через это. Твою усталость. Твою отстраненность. Твое молчание. Мне казалось, все сложилось. Я был уверен, что если спрошу, ты соврешь. И… я сорвался.

Я слушала его и чувствовала только одно: под ногами пустота.

Это было хуже, чем измена.

Измену можно ненавидеть прямо, ясно, просто. В ней нет двусмысленности. Там есть виноватый и есть рана.

А здесь…

Здесь человек, которого я любила, поверил чужой лжи обо мне быстрее, чем собственной любви.

— Я не была беременна, — сказала я очень тихо. — Никогда.

Он кивнул.

— Я знаю.

— Сейчас знаешь? Великолепно.

— Через месяц после отъезда я узнал, что это была ложь.

Я засмеялась так, что самой стало страшно.

— Через месяц? Через месяц, Данил? И что ты сделал, когда узнал? Может, позвонил? Может, приехал? Может, хотя бы написал одно человеческое сообщение не в стиле «нам нужно поговорить» спустя три года?

Он молчал.

И в этом молчании я услышала ответ раньше слов.

Ничего.

Он не сделал ничего.

— Господи, — выдохнула я, отступая еще на шаг. — Господи, какой же ты трус.

Он вздрогнул, словно я ударила его по лицу.

И я продолжила, уже не сдерживаясь:

— Не потому, что поверил. Люди бывают слабыми. Не потому, что уехал. Мужчины часто выбирают себя. А потому, что, узнав правду, ты все равно не вернулся. Вот где ты был настоящим. Вот где был ты — без красивого пальто, без денег, без этой твоей усталой виноватости. Просто мужчина, который предпочел жить дальше с мыслью, что, может быть, все уже поздно, лишь бы не смотреть в глаза той, кого убил своей трусостью.

Он отвернулся к воде.

Плечи у него были все такими же прямыми, но я впервые увидела, что эта прямая спина не про силу. Иногда это просто привычка не развалиться.

— Да, — сказал он глухо. — Я был трусом.

Я стиснула зубы.

Я должна была почувствовать облегчение. Ответ есть. Причина есть. Правда, пусть мерзкая и чудовищная, наконец вытащена на свет.

Но легче не стало.

Наоборот.

Потому что все три года я жила с разными версиями его вины. Где-то он был холодным, где-то жестоким, где-то расчетливым, где-то просто разлюбил. И почти все эти версии были менее разрушительными, чем эта.

Он любил.

Но любил недостаточно, чтобы выбрать меня, когда кто-то подбросил ему сомнение.