Книга Запертый сад, страница 117 – Сара Харди

Он редко ходил по этой заброшенной тропке. В последний раз, наверное, в 1939-м, в первое военное Рождество, с братом. Они спорили. Джеймс уверял, что Франция – народ и армия – поднимутся на борьбу с Германией. Стивен такого оптимизма не разделял.

«И я был прав», – думал Стивен, обходя поросль терновника. Поспешность, с которой Франция согнулась перед фашистами, его не особенно удивила. Он вдруг почувствовал с некоторым ужасом, что по щекам текут теплые слезы. Он и припомнить не мог, когда в последний раз плакал. Но боль и весь этот нелепый день подточили его силы, самоконтроль пошатнулся. Он смахнул слезы: нельзя сравнивать ломоту в плече с тем, что пришлось, должно быть, вынести Джеймсу.

Эх, Джеймс. Его бесстрашный до безрассудства старший брат почти наверняка угодил в какую-нибудь ловушку. Стивен сталкивался с таким неоднократно – люди, вроде бы в доску свои, выдают тебя, чтобы выслужиться перед гестапо. Воображение рисовало чудовищные картины, его затрясло, он замедлил шаги, опасаясь, что сейчас упадет.

В конце концов он остановился и просто сел на землю, опустив голову между колен. Почему он выжил? Почему он, не Джеймс, не все те мужчины, женщины и дети, погибшие во цвете лет? Почему не та невинная душа, чей труп и сейчас висит у него на шее?

Если бы можно было просто сдаться. Этой тропинкой никто не ходит. Просто лечь в грязь, и все. Его несколько дней не найдут.

«Только это ведь и есть твое наказание, – сказал он себе. – Продолжать – даже если пришел в негодность на девяносто девять процентов, пользуйся оставшимся процентом». Именно это он вбивал в своих людей: «Найдите в себе то, что еще живо, и цепляйтесь за это, чтобы выжить». Он достал таблетки морфина, которые дал ему Даунс, кинул пару в рот. «Вперед! – приказал он себе и поднялся. – Вперед!»

Таблетки были горькие, его затошнило, страшно захотелось пить. В памяти крутились обрывки нестерпимо жаркого военного дня. Он тогда остановился возле дома кюре, попросил воды, а хозяин спустил на него собаку.

«Все это забудется, – думал он, сшибая крикетной битой верхушки придорожной крапивы. – Все мы будем герои, когда придет пора сочинять книжки по истории, вся наша ненависть испарится как не бывало».

Он вышел на развилку, откуда одна из дорожек вела к задней стороне церковного двора. Каменная кладка стены частично развалилась, и он пролез в расщелину. Никто не вечен, сказал он себе, рассматривая покрытые лишайником могильные плиты. Вот что точно можно гарантировать – что через пятьдесят лет ты тоже будешь лежать среди маргариток и ромашек, сверкать в вечерних лучах солнца.

Пятьдесят лет. Он остановился, подсчитывая. Шестьсот месяцев. А дней сколько? Триста шестьдесят пять на пятьдесят? Еще же високосные? Нет, слишком сильно болит голова. Надо сесть где-нибудь в прохладном месте, дождаться, пока таблетки подействуют. Ну вот церковь. Ореол ханжеского лицемерия ему претил, но по крайней мере, в старом здании будет тихо.

Стивен думал, что в церкви никого не окажется, но, стоило ему ступить в проход, со скамейки перед алтарем вскочил Айвенс. В лице викария читалась такая нежность, что Стивен на мгновение подумал – вот он, истинный лик христианства, он вступает в обитель чистой любви.

Однако улыбка Айвенса в то же мгновение сменилась выражением открытой враждебности. Он остановился, выпрямился, расставив ноги и скрестив руки на груди. «Это морфин, видимо, сбивает меня с толку», – подумал Стивен и сказал: