Книга Смерть позвонит сама, страница 136 – Андрей Толоков

— Да, Зина Короленко, – уточнила Любовь Ивановна.

— Она наглая, подлюка. И глупая. Я удавку в машине забыл. А до нее метров сто было идти. Не возвращаться же. Ломик увидел в углу и отоварил Зинку. Потом за стол ее стал усаживать и рубашку кровью испачкал. Пришлось Валентину подарить. Жалко, новая была. Индийская. Носил бы и носил.

— То есть рубашку вам, Лапшин, жалко, а женщину нет? – Баринова понимала, что зря задала этот вопрос, но сил сдерживать себя оставалось все меньше.

— А что ее жалеть?! Что ее жалеть?! – начал повышать голос Лапшин. – Она Семену рога наставляла у всех на глазах. У нее мозги не в голове, а ниже пояса. Что ее жалеть? Да что я тебе объясняю? Все равно не поймешь. Ты никогда в нашей шкуре не была.

Ах, как же много сейчас Баринова хотела высказать этому извергу. Как хотелось ей вцепиться в его бессовестные глаза. Как не хватало в руке тяжелого предмета, по которому плакала аккуратно стриженная голова Лапшина. Сердце Любови Ивановны громко и часто забилось. Она даже хотела закончить допрос и выйти, но делать этого было нельзя. Такая у нее работа. Такой круг ее общения. Терпеть. Играть роль совершенно нейтрального человека. Более того, надо располагать к себе преступника, убийцу, иначе всех подробностей не узнать.

Баринова достала из сумочки пачку «Опала». Да, давно она не прибегала к этому средству успокоения. Уж несколько месяцев, это точно. Покопалась в сумке – спичек нет. Любовь Ивановна постучала в железную дверь. Открыл конвойный.

— Огонек есть? – спросила следователь.

Сержант молча достал из кармана коробок спичек и дал прикурить. Жадно затянувшись несколько раз, Любовь Ивановна успокоилась и опять присела напротив Лапшина.

— Волнуешься, Любовь Ивановна? – с ехидной улыбкой спросил Лапшин.

— Скрывать не буду, – призналась Баринова. – Как представлю бедную Зину с пробитой головой, так дурно становится.

— Так не представляй.

— Стараюсь. А телефонную трубку зачем ей в руку вложил? Фантазия разыгралась?

— Я когда зашел в эту сторожку, она с кем-то по телефону любезничала. Меня увидела, трубку сразу бросила. Я представил себе Шуру, когда она с хахалем по телефону лобызалась. Вот и решил, пусть будет так.

— Про Аллу Соловьеву могла бы уже не спрашивать, но надо.

— Эта проститутка вообще первой должна была стать, – охотно начал говорить Лапшин.

— Вот как? Сильно мужа обидела?

— А ты как думаешь? День рождения был у Копыловой в прокуратуре. Я-то маленький червячок. Меня туда не приглашали. Но прокурора я в машине ждал. Тут Регинский выходит и говорит, что надо съездить за водкой. Не хватило им. Садится ко мне Соловьев Миша. Поддатый сильно уже. И давай мне рассказывать про свою Аллу. Как она с Курбатовым крутит. Ничего не боится. А Алка – она красивая. Она мне нравилась. Я бы ее не задушил. – Лапшин поморщился и начал с остервенением чесать голову. – Я бы ее не задушил, – повторил он.

Баринова не вмешивалась в его монолог. Она наблюдала за непонятными страданиями душегуба и ждала.

— Я ведь хотел ее отпустить, – продолжал говорить Лапшин. – Зачем она это сделала? Зачем сказала? Дура.

— Что она вам сказала? – не сдержалась Любовь Ивановна и подтолкнула Лапшина.

— Что сказала? – переспросил Анатолий. – Что сказала?

Ноздри у него раздулись, уголки губ приподнялись, как будто он собирался зарычать.