Книга Смерть позвонит сама, страница 134 – Андрей Толоков

Любовь Ивановна с трудом взяла себя в руки.

— За что вы убили ее?

Лапшин продолжал смотреть на фотографии и улыбаться.

— Вы слышите меня? – еще раз спросила следователь.

— Она свое получила, – шепотом произнес Лапшин. – Она хотела меня бросить. Вот и бросила. Потаскуха, проститутка. Я ее не устраивал. А теперь тебя все устраивает? – этот вопрос Анатолий задал, наклонившись над одной из фотографий. – Все?

— Она вам изменяла?

— Она меня унизила, – ответил Лапшин и поднял свои обезумевшие глаза на следователя. – Я не хочу, чтобы меня допрашивала ты. Мужика зови. Пусть Бычков меня допрашивает.

…Не один день прошел, прежде чем Бариновой удалось найти (если здесь уместно такое выражение) общий язык с Лапшиным. Сказался опыт. Постепенно Анатолий стал «доверять» следователю и признаваться.

Во всем, что с ним произошло, Лапшин винил свою бывшую жену.

— Сначала же жили нормально, – рассказывал Анатолий. – Я любил ее. С детьми не получалось. Мы думали, что это она не может. Что у нее что-то не так. Потом скандалы начались. Шура стала приходить домой поздно. А потом мне мужики рассказали, что видели ее то с одним, то с другим. Я развестись хотел. Позор. Но духу не хватило. Не разговаривали неделями. Выживала она меня из дома. Ничего не скрывала, сука! В командировки стала ездить. Понятно, что она там делала. Ноги раздвигала. А у меня вот тут копилось. – Лапшин гулко стукнул себя в грудь кулаком. – Убить ее хотел. Утопить. Под поезд бросить. Стал за ней следить. Тут она уехала в санаторий. Лечиться. От чего лечиться? Приехала вообще другая. Наглая. Довольная. Я так за ней и ходил. Как-то вечером возвращаюсь домой и вижу Шурку в телефонной будке. Разговаривает с кем-то. Я подкрался. Слышу, с хахалем говорит. Но все бы ничего, но она говорит: «Егорка, я забеременела. Ребенок у нас будет. Я отпуск взяла. Завтра вещи соберу, заеду к сестре в Саратов, а потом к тебе. Как билет возьму, позвоню с вокзала». Беременная она была. Брехучая тварь. Все вы бабы такие. Как между ног зачешется, вас не остановишь.

— Анатолий, вы без философии своей, пожалуйста, – осекла Лапшина Любовь Ивановна.

— Поехал я за ней. Не знаю зачем. Ноги сами несли. Я нож взял. Сам сделал. В мастерской у себя, в гараже. Красивый нож получился. У дома ее сестры целый день прождал. Не зря. Она с сумкой вышла и пошла к остановке. Я за ней. Она вдруг в телефонную будку заходит. Понятно зачем, звонить своему Егору. Я подошел послушать. Она говорит с ним, сюсюкает. Потом про меня так плохо сказала, тварь! – Лапшин взвыл и громко стукнул рукой по столу. – Тварь. Я не сдержался. Вытащил нож – и ей в живот. Дальше не помню. На улицу посмотрел – пусто. А мне так хорошо стало. Такая радость внутри. Легко. И тепло между ног… – Лапшин покраснел и резко замолчал.

Пауза затянулась. Лапшин молчал и изредка подергивал головой.

— Лицо изуродовали, чтобы ее не опознали? – прервала затянувшееся молчание Баринова.

— Да, – кивнул Анатолий. – Сначала от злости стал кромсать, а потом так, чтобы не узнал никто.

— Куда одежду дели? Крови же много было.

— Плащ испачкал. Тут же в канализацию бросил. Ботинки отмыл в луже. До трассы добрался и на попутке домой уехал.

— Остальных женщин за что убили?

— За то же самое. За то, что гуляли направо и налево. За то, что над мужьями своими смеялись. Позорили их.