Книга Смерть позвонит сама, страница 133 – Андрей Толоков

— Димка, – крикнул Бауэр, разглядев в самом углу на кровати свернувшегося калачиком под старым ватным одеялом мальчишку. – Ты живой, живой?!

Дима молчал. Его огромные чернявые глаза были полны страха. Он дрожал и судорожно перекидывал непонимающий взгляд то на Витю, то на сержанта, то на Немировича. Виктор откинул одеяло и увидел, что ноги мальчика крепко связаны веревкой и конец веревки привязан к спинке кровати. Бауэр не без труда развязал веревку.

— Дима, ты в порядке? – спросил Костя. – Ты можешь говорить?

Говорить мальчик не мог. Он настолько был напуган, что вместо связной речи вылетали обрывки фраз.

— Я… нет… дяди… я не скажу… нет.

— Витя, срочно его в больницу, – скомандовал Немирович.

Только когда Диму вытащили на свет, он громко заплакал и стал звать маму. Это был хороший знак.

Главное уже сделано – Дима найден. И теперь дело за врачами. Детская психика пластична, так что Немирович не сомневался, что через несколько дней с пацаном все будет в порядке. Оставалась одна задача – найти Лапшина. Решили так: вся группа возвращается в отдел, а около гаража, в засаде, остаются областные опера. Должен же Лапшин вернуться к заложнику. Водрузили замок на место, рассредоточились по укромным местам и стали ждать.

Время шло, а результатов не было. Полдень – ничего, два часа дня – тишина. В три часа сменили засаду. Лапшин не появился.

— Он должен прийти, – размышляла вслух Баринова. – Должен. Он не может оставить ребенка надолго.

— Ты, Люба, рассуждаешь как женщина, – возразил Регинский. – А он маньяк. Убийца. Ему наплевать. Скорее всего, он видел нас. Мы устроили там фестиваль молодежи и студентов. Не вернется. Закопался, сволочь.

— Вернется, – настаивала на своем Баринова.

Любовь Ивановна оказалась права. Уже спустились сумерки. На пустынной улице, ведущей к гаражу, появилась крупная фигура мужчины. Это был Лапшин. Он шел тихо, то и дело оглядываясь. Подойдя к гаражу, немного постоял. Прислушивался. Потом звякнул ключами, сбросил с ворот замок и отворил дверь. Войти внутрь Лапшин не успел. Скрутили быстро и тихо. Лишь звериный рев раздался на всю округу.

* * *

Перед Бариновой сидел не тот плюшевый здоровяк, которым всегда казался Анатолий Лапшин. Это был крупный злобный зверь с кошачьим прищуром. Теперь он не скрывал своей настоящей сущности. Теперь можно было быть самим собой. Любовь Ивановна профессионально скрывала свои эмоции. Было непросто, но «монашка» с этим справилась блестяще. Она положила на стол чистый бланк протокола допроса, заполнила первые строки и, подняв глаза на Лапшина, коротко спросила:

— Анатолий, зачем?

Лапшин испугался пронзительного взгляда следователя и отвернулся. Он не проронил ни слова. Так продолжалось несколько дней. До тех пор, пока Баринова не заговорила о Шуре, жене Лапшина. Вернее, бывшей жене. Прежде Любовь Ивановна выложила на стол несколько фото.

— Вы тут никого не узнаете? – спросила она. – Приглядитесь внимательно.

Лапшин нехотя повернул голову и посмотрел на фотографии. Его лицо скривилось в дьявольской улыбке, и щеки загорелись румянцем. Да, он узнал эту картину. Он же сам это сотворил. На фотографиях было изуродованное до неузнаваемости тело женщины. Лежало оно в телефонной будке. Опознать несчастную по лицу было невозможно. Но Лапшин опознал. Это была его Шура. Баринова ужаснулась. Вид растерзанного тела, видимо, доставлял Лапшину удовольствие. Это даже не зверь. Зверь убивает ради того, чтобы выжить, а этот – ради того, чтобы насладиться своей властью над тем, кто слабее.