Книга Четыре дороги домой, страница 21 – Лебрута алей Ла

— Медведи не разговаривают.

— Люди тоже. Произносят слова — да. Разговаривают — редко.

Сажусь рядом. Сосна холодная, пахнет смолой и чем-то ещё — детством, может быть. Или страхом. Эти запахи похожи.

— Ты — моё подсознание? — спрашиваю.

— Я — медведь. Подсознание — это ты сам, просто без галстука и хороших манер.

— Тогда зачем ты здесь?

— Потому что ты позвал. Тогда, на Камчатке. Посмотрел мне в глаза и не выстрелил. Знаешь, что это значит на языке зверей?

— Что?

— Приглашение к разговору. Ты попросил о помощи. Единственным способом, который знаешь, — молча.

Молчу. Потому что он прав.

Медведь поворачивает голову. Шрам на морде — как росчерк судьбы. Рваное ухо — как метка времени.

— Расскажи мне про четыре, — говорит он.

— Четыре что?

— Не оскорбляй мой интеллект. Я ел лосося, который умнее тебя сейчас. Четыре — это твой магический номер. Четыре женщины. Четыре дома. Четыре версии себя. Почему?

— Потому что так вышло.

— Ничего не выходит само. Всё — выбор. Даже когда кажется, что выбора нет — это тоже выбор. Отказ выбирать.

— Философия.

— Биология. Медведь зимой выбирает берлогу. Одну. Не четыре. Потому что в четырёх берлогах невозможно спать — только бегать между ними, пока не сдохнешь от усталости.

— Я не медведь.

— Ты — хуже. Ты человек, который притворяется, что сложнее медведя. А на самом деле — проще. Медведь знает, чего хочет: еда, сон, самка, территория. Ты — не знаешь. Двадцать лет не знаешь. Поэтому набрал всего по четыре — авось что-то подойдёт.

— Это не так.

— Тогда как?

Молчу. Потому что — так. Именно так. Четыре женщины — четыре попытки угадать, какая сделает меня счастливым. Четыре дома — четыре эксперимента с жизнью. Четыре версии себя — потому что одной было недостаточно, одна казалась бедной, неполной, не той.

— Жадность, — говорит медведь, читая мои мысли. — Не любовь. Жадность. Ты боялся выбрать — и потерять остальное. Поэтому взял всё. И потерял главное.

— Что?

— Себя.

Из-за деревьев выходит Айно.

Босая, в льняном платье, которое шевелится от ветра, хотя ветра нет. Седая коса — как верёвка, связывающая её с чем-то за пределами этого леса, этого сна, этой реальности.

— Карху, — говорит она медведю. — Не дави на него. Он ещё не готов.

— Он никогда не будет готов. Люди не готовы к правде, пока она не ударит их по лицу. И даже тогда — сомневаются.

Айно садится рядом со мной. Не на сосну — прямо на воздух, как будто тот достаточно плотный, чтобы держать. Во сне это нормально.

— Ты видел мои руны, — говорит она. — На сосне в Кинерме. Помнишь, что они означают?

— Нет.

— «Медведь становится собой». Я вырезала их десять лет назад. Когда ты впервые приехал ко мне. Когда посмотрел мне в глаза и соврал — в первый раз, ещё неуклюже, ещё не научившись.

— Что соврал?

— Что ты свободен. Что можешь остаться. Что тебе некуда возвращаться.

— Я не помню.

— Врёшь опять. Ты всё помнишь. Просто делаешь вид, что забыл. Как все люди. Память — это не шкаф, куда можно засунуть неприятное и закрыть дверь. Память — это зеркало. Оно всегда показывает. Даже когда ты не смотришь.

Медведь фыркает.

— Она поэт. Ненавижу, когда она включает поэта. Давай проще, Гоги. Ты устал?

— Да.

— Хочешь отдохнуть?

— Да.

— Тогда поезжай туда, где можно не врать. Хотя бы день. Хотя бы себе.