Книга Четыре дороги домой, страница 24 – Лебрута алей Ла

— Делай стартер, — говорю. — Философией потом займёмся.

— Как скажешь, начальник.

Два часа.

Два часа он ковыряется в кишках моей Тундры, пока я сижу на крыльце, смотрю на рассвет, думаю о реке, которая не психотерапевт, и о медведе, который — психотерапевт.

Марина просыпается в семь. Выходит на крыльцо — в халате, с чашкой кофе, с глазами, которые ещё не проснулись.

— Гоша? Ты чего тут?

— Машина сломалась.

— Тундра? — удивляется. — Она же неубиваемая.

— Убиваемая. Стартер полетел.

— И что теперь?

— Чиним. Потом — еду.

— Куда?

— На рыбалку.

Она смотрит на меня. Долго. С тем выражением, которое я знаю слишком хорошо — выражением женщины, которая чувствует ложь, но не хочет спрашивать.

— На рыбалку, — повторяет она. — В ноябре.

— Щука в ноябре — самая вкусная.

— Ты не ешь щуку.

— Начну.

Пауза.

— Гоша, — говорит она тихо, — с тобой всё в порядке?

— Всё отлично.

— Ты странный последние дни.

— Камчатка. Устал.

— От Камчатки?

— От всего.

Она подходит. Садится рядом. Берёт меня за руку.

— Если тебе нужно поговорить...

— Не нужно.

— Если нужно — я рядом.

— Знаю.

— Я серьёзно, Гоша. Что бы ни было — я рядом.

Смотрю на неё.

Марина. Сорок четыре года. Пятнадцать лет вместе. Двое детей — не моих биологически, но моих по всем остальным параметрам. Женщина, которая верит, что я — разведённый бизнесмен с грузинскими поставщиками.

Женщина, которую я люблю.

Одну из четырёх.

— Спасибо, — говорю. — Я знаю.

Целую её в лоб. Встаю. Иду к Тундре.

Водитель закрывает капот.

— Готово, начальник. Заводи.

Сажусь. Ключ в зажигании. Поворачиваю.

Тундра рычит.

Живая.

Воскресла.

— Сколько?

Он называет сумму. Плачу наличными — всегда вожу с собой, привычка из девяностых.

— Спасибо, — говорю.

— На здоровье. И... — он замолкает.

— Что?

— На Медведице, если будешь — там, за мостом, направо — домик есть. Сторож Михалыч. Скажи, что от Петровича. Он пустит переночевать. Если надо.

— Петрович — это ты?

— Это отец. Он там рыбачил всю жизнь. Умер в прошлом году. Но Михалыч помнит.

— Соболезную.

— Не надо. Он хорошо умер. На берегу. С удочкой в руках. Лучше, чем в больнице.

— Согласен.

Мы смотрим друг на друга. Секунду. Две.

Потом он уезжает. Жёлтый эвакуатор растворяется в сером утре.

А я — остаюсь.

С Тундрой. С рассветом. С дорогой, которая ждёт.

— Гоша! — голос Марины с крыльца. — Завтракать будешь?

— Нет. Поеду.

— Когда вернёшься?

— Вечером. Может — завтра.

Пауза.

— Осторожнее там.

— Буду.

Сажусь в Тундру. Завожу. Выезжаю.

Коттеджный посёлок «Лесная поляна» остаётся позади — заборы, сосны, охранник, шлагбаум.

Впереди — дорога.

Впереди — Медведица.

Впереди — ответы, которых нет. Или есть. Я не знаю.

Но еду.

Потому что медведь сказал — поезжай.

Потому что Айно сказала — река помнит.

Потому что водитель эвакуатора сказал — там только рыба.

И кто-то из них — прав.

Осталось узнать — кто.

Платник — красота.

Четыре полосы асфальта, разделительная полоса, ограждения, заправки через каждые тридцать километров. Европа, если не смотреть на обочины.

Тундра рычит, набирает скорость. Сто двадцать. Сто сорок. Сто шестьдесят.

Можно быстрее, но не нужно. Сегодня — не гонка. Сегодня — путешествие.

В никуда.

К реке, которая — просто река.

За ответами, которых — нет.

Зачем?

Не знаю.

Но еду.

Потому что остановиться — страшнее.