Книга Четыре дороги домой, страница 25 – Лебрута алей Ла

Москва осталась позади — серая, равнодушная, с её девятью миллионами людей, которые сейчас просыпаются, пьют кофе, едут на работу, врут друг другу «доброе утро» и думают, что это — жизнь.

Я — один из них.

Или был.

Или буду.

Сейчас — просто еду.

Тундра гудит. Дорога стелется. Музыка молчит — не включаю, не хочу. Хочу тишины. Хочу слышать мотор, колёса, ветер. Хочу слышать себя — если получится.

Редко получается.

Платник заканчивается под Тверью.

Здесь — развилка. Налево — Тверь, областной центр, кремль, набережная, цивилизация. Направо — Кашин, районный центр, провинция, тверские дороги, которые не дороги, а тест на прочность.

Сворачиваю направо.

Прощай, цивилизация.

Здравствуй, Россия.

Дорога меняется сразу — как будто переключили канал. Только что — ровный асфальт, разметка, знаки. Теперь — ямы, латки, трещины, отсутствие обочин.

Тундра — для этого.

Для таких дорог.

Для таких путешествий.

Для таких идиотов, как я.

Газ в пол.

Восемьдесят. Больше — опасно. Ямы здесь — как воронки от снарядов. Попадёшь — пробьёшь колесо, сломаешь подвеску, застрянешь до весны.

Еду.

Деревни мелькают — Кузнецово, Петрово, Сидорово. Названия — как из учебника по краеведению. Дома — деревянные, покосившиеся, с резными наличниками, которые когда-то были красивыми, а теперь — просто старые.

Россия.

Настоящая.

Не та, которую показывают в новостях, не та, которую обсуждают в ресторанах на Патриарших. Та, которая — есть. Всегда была. Всегда будет.

Бабушка на обочине продаёт что-то из ведра. Торможу. Выхожу.

— Что продаёте?

— Клюкву, сынок. Своя, из леса.

— Почём?

— Триста за кило.

Беру два килограмма. Плачу тысячу.

— Сдачи нет, — говорит бабушка.

— Не надо сдачи.

Она смотрит на меня. Глаза — как озёра. Синие, глубокие, с чем-то на дне, чего не видно с поверхности.

— Далеко едешь?

— На Медведицу.

— За рыбой?

— За тишиной.

Она кивает.

— Тишины там много. Слишком много. Смотри, не утони.

— В тишине?

— В себе.

Мудрая бабушка. Как все бабушки в России. Откуда они такие? Из какой школы мудрости? Кто их учит — говорить то, что нужно, в тот момент, когда нужно?

— Спасибо, — говорю.

— Богу спасибо. Я — просто клюкву продаю.

Еду дальше.

Клюква на пассажирском сиденье — красная, как капли крови. Красная, как закат. Красная, как глаза Айно во сне — или мне показалось?

Показалось, наверное.

Во сне всё — показывается.

Кашин появляется через час.

Маленький город на реке Кашинке — приток Медведицы. Кремль — развалины, но красивые. Церкви — много, слишком много для такого маленького города. Люди — мало, слишком мало для такого количества церквей.

Останавливаюсь на заправке. Заправляюсь. Покупаю кофе — из автомата, ужасный, но горячий.

— На Медведицу? — спрашивает кассирша.

— Да. Откуда знаете?

— Все туда едут. С московскими номерами — только на Медведицу. Больше тут ехать некуда.

— Часто ездят?

— Редко. Но ездят. Мужики в основном. После разводов.

— Я не после развода.

— Значит, перед.

Смеётся. Я — нет.

— Дорога как? — спрашиваю.

— Плохая. Но проехать можно. На такой машине — точно можно.

— Спасибо.

— Удачи.

Выезжаю из Кашина.

Дорога — хуже. Асфальт — реже. Ямы — чаще.

Тундра рычит, но едет. Для этого и создана.

Двадцать километров.

Тридцать.

Сорок.

Деревень больше нет. Лес по обе стороны — смешанный, берёзы и ёлки, как на открытке из детства. Небо — серое, низкое, давит на голову.