Книга Четыре дороги домой, страница 28 – Лебрута алей Ла

Этери. Тбилиси. Сын, который рисует самолёты.

Боюсь.

Боюсь включить и увидеть — сколько пропущенных. Сколько сообщений. Сколько «Гиоргико, где ты?» и «Гиоргико, мы скучаем».

Боюсь — потому что это единственное, что настоящее.

Или мне так кажется.

Или я вру себе — как всем остальным.

Уже не знаю.

Выхожу из машины.

Холодно. Ветер с реки — сырой, пронизывающий.

Иду вдоль берега.

Ноги проваливаются в мокрую траву. Ботинки — городские, не для такого. Ещё одна ошибка. Ещё одно доказательство, что я не готов к этой поездке. Не готов к этой реке. Не готов к этой правде.

Но иду.

Потому что остановиться — страшнее.

За поворотом — домик.

Маленький, деревянный, с дымом из трубы. Тот самый, про который говорил водитель эвакуатора.

«Сторож Михалыч. Скажи, что от Петровича».

Подхожу.

Стучу.

Дверь открывается.

Старик. Лет семьдесят, может больше. Лицо — как карта местности: морщины, борозды, овраги. Глаза — ясные, синие, молодые.

— Чего надо? — спрашивает.

— Я от Петровича.

Пауза.

— Петрович умер, — говорит старик.

— Знаю. Его сын сказал — вы пустите переночевать.

— Сын? — старик щурится. — Колька, что ли? Эвакуаторщик?

— Он.

— Ну, заходи. Чай пить будем.

Захожу.

Внутри — тепло, тесно, пахнет дровами и чем-то варёным. Печка — настоящая, русская, занимает полкомнаты. Стол — деревянный, грубый. Лавки вместо стульев.

— Садись, — говорит Михалыч. — Чай сейчас.

Сажусь.

Он наливает чай — из закопчённого чайника, в гранёный стакан с подстаканником. Советский антиквариат.

— На рыбалку? — спрашивает.

— Да.

— Поймал чего?

— Нет. Катушка сломалась.

Он хмыкает.

— Городской.

— Московский.

— Одно и то же. Удочку чинить не умеешь — какой ты рыбак?

— Никакой.

— Тогда зачем приехал?

Молчу.

Он смотрит на меня. Долго. Внимательно. Как орлан, только ближе.

— Понятно, — говорит наконец. — Не за рыбой.

— Не за рыбой.

— За чем тогда?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Вру.

Он кивает.

— Хорошо, что признаёшь. Значит, не совсем пропащий.

Пьём чай.

Молчим.

Печка потрескивает. За окном — река, серая, бесконечная.

— Петрович тоже так приезжал, — говорит Михалыч вдруг. — В первый раз. Двадцать лет назад. Сидел вот здесь, на этой лавке, пил чай, молчал. Потом сказал: «Михалыч, я всё просрал. Жену, детей, работу. Всё». А я ему: «Ну и что? Река течёт. Солнце встаёт. Завтра — новый день».

— И что он ответил?

— Ничего. Выпил чай, лёг спать, утром встал, пошёл рыбачить. Поймал щуку. Потом ещё одну. Потом — ещё. Вернулся домой. Помирился с женой. Родил ещё одного ребёнка — Кольку вот, который тебя прислал.

— И всё?

— И всё. Река лечит, понимаешь? Не словами — молчанием. Сидишь, смотришь на воду, думаешь о своём. А вода течёт. И ты понимаешь: всё пройдёт. Плохое — пройдёт. Хорошее — тоже пройдёт. Останется только река. И ты. Если не утонешь.

— В реке?

— В себе.

Опять.

Второй раз за день.

Сначала — бабушка с клюквой. Теперь — Михалыч.

«Смотри, не утони в себе».

Что это значит?

— Я не понимаю, — говорю.

— И не надо. Понимание — для умных. А тебе надо просто посидеть. Помолчать. Послушать воду. Она скажет.

— Что скажет?

— То, что ты боишься услышать.

— А если я не хочу слушать?

— Тогда зачем приехал?

Молчу.

Потому что — правда.

Зачем приехал?

За рыбой — нет. За тишиной — может быть. За ответами — хотелось бы.

Но на самом деле — за правдой.