Книга Четыре дороги домой, страница 29 – Лебрута алей Ла

Которую боюсь.

Которую избегаю двадцать лет.

Которую прячу за четырьмя жизнями, четырьмя женщинами, четырьмя версиями себя.

— Переночуешь здесь, — говорит Михалыч. — Там, — кивает на угол, — раскладушка. Утром — на реку. Катушку я тебе дам. Нормальную. Советскую. Такие не ломаются.

— Спасибо.

— Богу спасибо. Я — просто старик, который слишком долго живёт.

Ужинаем.

Уха — из рыбы, которую он поймал сегодня. Окунь, плотва, что-то ещё. Простая, без изысков, но — боже — какая вкусная. Настоящая. Честная.

Как река.

Как Михалыч.

Как всё здесь.

После ужина — раскладушка. Жёсткая, скрипучая, с матрасом толщиной в палец.

Лежу.

Смотрю в потолок.

Телефоны молчат — все четыре. Отключил. Впервые за... не помню сколько лет.

Тишина.

Настоящая.

Громкая.

И в этой тишине — мысли.

Которые я гнал от себя.

Которые прятал за работой, за дорогами, за разговорами, за сексом, за едой, за чем угодно.

Четыре жены.

Четыре жизни.

Двадцать лет лжи.

Зачем?

Не знаю.

Знаю только одно: так больше — нельзя.

Что-то должно измениться.

Или — кто-то.

Засыпаю.

И снится мне — река.

Тёмная.

Бесконечная.

Течёт.

Из точки А в точку Б.

И я — в ней.

Плыву.

Или — тону.

Ещё не понял.

Просыпаюсь от того, что кто-то лижет мне лицо.

Открываю глаза.

Морда. Огромная. Мохнатая. С языком размером с мою ладонь.

— А-а-а! — ору и падаю с раскладушки.

Собака — если это можно назвать собакой, а не медведем с комплексом идентичности — радостно гавкает и прыгает на меня сверху. Весит килограмм семьдесят. Пахнет рекой, тиной и чем-то, о чём лучше не думать.

— Дунай! Фу! Назад! — голос Михалыча откуда-то из кухни.

Собака — Дунай, значит — неохотно слезает с моей груди и уходит, виляя хвостом. Хвост бьёт по стенам, как кнут.

— Извини, — Михалыч появляется в дверях. — Забыл предупредить. Он так здоровается.

— Со всеми?

— Только с теми, кто ему нравится. Остальных — кусает.

— Обнадёживает.

Встаю. Спина — как после ночи на бетоне. Шея — не поворачивается. Ноги — затекли.

Отличный отдых.

Рекомендую.

— Чай будешь? — спрашивает Михалыч.

— Буду.

— Яичницу?

— Буду.

— Сало?

— Буду.

— Вот это правильный ответ. Садись.

Завтракаем.

Яичница — на сале, с луком, с какими-то травами. Хлеб — деревенский, с коркой толщиной в палец. Чай — чёрный, крепкий, такой, что ложка стоит.

Дунай сидит рядом и смотрит на меня глазами голодающего сироты. Я киваю Михалычу — можно?

— Давай. Только не сало — понос будет.

Кидаю Дунаю кусок хлеба. Он ловит на лету, глотает, не жуя, и смотрит снова — ещё, ещё, ещё.

— Бездонный, — говорит Михалыч. — Сколько ни дай — мало.

— Как женщины.

— Ха! Точно. Жена у меня такая была. Царствие небесное. Сколько ни заработаю — мало. Сколько ни подарю — мало. Сколько ни скажу «люблю» — мало.

— И что делали?

— Любил. Зарабатывал. Говорил. Пока не умерла. Двенадцать лет уже.

— Соболезную.

— Не надо. Хорошо пожили. Сорок семь лет. Четверо детей. Одиннадцать внуков. Один правнук — Федька, три года, бандит страшный.

— Сорок семь лет с одной женщиной?

— А с кем ещё? — смотрит удивлённо. — Другие были — до неё. После — нет. Зачем?

Зачем.

Хороший вопрос.

У меня — четыре ответа.

Все — неправильные.

После завтрака — река.

Михалыч даёт мне удочку — советскую, алюминиевую, с катушкой, которая выглядит как из музея.

— «Невская», — говорит он гордо. — Шестьдесят третьего года. Работает как часы. В отличие от вашего китайского барахла.