Книга Четыре дороги домой, страница 32 – Лебрута алей Ла

Не спрашивайте, откуда здесь курица. Я уже не спрашиваю. Здесь есть гусь-террорист, собака-медведь и старик, который фотографирует чужие страдания. Курица — это ещё нормально.

Курица видит щуку. Щука видит курицу. Происходит что-то вроде немой дуэли — две секунды они смотрят друг на друга, потом курица издаёт боевой клич и бросается на щуку.

— Да что ж такое... — начинаю я.

Михалыч вздыхает:

— Клара. Ненавидит рыбу. С детства.

— Почему?!

— Откуда я знаю? Она — курица. У неё своя логика.

Клара клюёт щуку. Щука бьёт хвостом. Я пытаюсь разнять их, получаю клювом по руке — той самой, которую уже покусал гусь — и ору так, что с дерева взлетают вороны.

— Михалыч! Заберите свой зоопарк!

— Клара! Фу!

Клара не слушает. Клара — анархистка. Клара продолжает атаковать.

Михалыч хватает курицу за шею — нежно, профессионально — и относит в сторону. Курица кудахчет возмущённо, но сопротивляться не может.

— Всё, — говорит он. — Путь свободен.

— Вы уверены?

— Нет. Но других животных поблизости вроде нет.

— Вроде?!

— Ну, ёжик иногда приходит. Но он мирный.

Заносим щуку в дом.

Закрываем дверь.

Я прислоняюсь к стене и дышу так, будто пробежал марафон.

— Михалыч, — говорю. — У вас тут всегда так?

— Как?

— Как в цирке. Только без билетов.

Он пожимает плечами:

— Деревня. Здесь жизнь — она настоящая. Не как у вас в Москве, где всё причёсанное, гладкое, понятное. Здесь — хаос. Но честный хаос.

— Честный хаос, — повторяю. — Хорошее название для автобиографии.

— Пиши. Я куплю.

Чистим щуку.

Михалыч показывает — как держать нож, как снимать чешую, как не порезаться о зубы. Я учусь. Медленно, криво, но учусь.

— Ты женат? — спрашивает он вдруг.

— Да.

— Давно?

— Двадцать пять лет.

— Одна жена?

Молчу.

Он смотрит на меня. Не осуждающе — просто смотрит. Как река. Как небо. Как что-то, что видело всё и ничему не удивляется.

— Понятно, — говорит.

— Что понятно?

— Всё понятно. Но это твоё дело. Я — рыбу чистить. Не жизнь.

Продолжаем чистить.

Молча.

Телефон вибрирует.

Синий. Марина.

«Гоша, ты когда вернёшься? Девочки соскучились».

Набираю одной рукой, вторая — в рыбьей чешуе:

«Завтра утром. Целую».

«Осторожнее там».

«Постараюсь».

Осторожнее.

Да.

После гуся, курицы и щуки-камикадзе — осторожнее.

Обязательно.

— Готово, — говорит Михалыч. — Теперь — жарить.

Жарим.

На сковородке — огромной, чугунной, которая весит больше, чем я после обеда. Масло шипит, рыба румянится, запах — божественный.

— Картошка? — спрашивает Михалыч.

— Да.

— Лук?

— Да.

— Водка?

— Нет.

— Почему?

— За рулём.

Он смотрит на меня с уважением:

— Правильный ты мужик. Дурак — но правильный.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Ужинаем.

Щука — боже, какая вкусная. Нежная, сочная, с хрустящей корочкой. Картошка — рассыпчатая, с луком, с укропом.

Дунай сидит рядом и смотрит. Я кидаю ему кусок — заслужил, всё-таки.

— Ты завтра уезжаешь? — спрашивает Михалыч.

— Да. Утром.

— Вернёшься?

Молчу.

— Вернусь, — говорю наконец. — Наверное.

— Наверное — это не ответ.

— Это единственный честный ответ, который у меня есть.

Он кивает:

— Тоже верно.

Доедаем.

Выхожу на крыльцо.

Ночь.

Звёзды — как на Камчатке, только ближе. Или мне кажется.

Река шумит где-то внизу. Тихо, спокойно, бесконечно.

Течёт.

Из точки А в точку Б.

И я думаю: завтра — Москва. Завтра — Лия, которая подозревает. Марина, которая ждёт. Работа, которая не останавливается.