Книга Четыре дороги домой, страница 33 – Лебрута алей Ла

А сегодня — река. Звёзды. Тишина.

И щука, которую я поймал сам.

Впервые за двадцать лет — что-то, что я сделал сам.

Не для Лии.

Не для Марины.

Не для бизнеса.

Для себя.

Маленькая победа.

Но — победа.

Телефон вибрирует.

Красный.

Этери.

Впервые за неделю.

Смотрю на экран.

Не отвечаю.

Потому что не готов.

Пока — не готов.

Но скоро.

Скоро — придётся.

Сон приходит сразу — без прелюдий, без переходов, как удар хвостом по лицу.

Тот же лес. Та же поляна. Та же поваленная сосна.

Медведь сидит и ждёт. Как будто никуда не уходил. Как будто всё это время — сидел и ждал, пока я набегаюсь от гусей, подерусь с курицей и поймаю свою первую честную щуку.

— Сел, — говорит он вместо приветствия.

Сажусь.

— Ты поймал рыбу, — констатирует он.

— Да.

— И она чуть не уплыла обратно.

— Да.

— И тебя покусал гусь.

— Откуда ты...

— Я медведь. Мы знаем всё о тех, кто к нам приходит.

Молчу. С медведями не спорят. Особенно — с теми, которые разговаривают.

— Расскажи мне про гуся, — говорит он.

— Что про него рассказывать? Псих пернатый. Кидается на всех.

— Неправильно, — качает головой медведь. — Гусь — не псих. Гусь — территориальный. Знаешь, что это значит?

— Что?

— Что он защищает своё. Свой двор. Своих кур. Своё пространство. Гусь не нападает просто так. Гусь нападает, когда ты пересекаешь черту.

— Какую черту? Я просто шёл мимо!

— Для тебя — мимо. Для него — вторжение. Территория, Гоги. Священная вещь. У каждого живого существа есть территория, которую оно защищает.

— И что?

— А то, что у тебя — нет.

Пауза.

— В смысле — нет?

Медведь поднимается. Идёт по поляне — медленно, тяжело, как будто весит не четыреста кило, а все восемьсот.

— Гусь знает, где его дом, — говорит он. — Курица знает. Собака знает. Даже щука — знает, в какой части реки её территория, куда можно заплывать, а куда — нельзя. Все знают. Кроме тебя.

— У меня четыре дома.

— Значит — ни одного.

— Почему?

— Потому что территория — это не география. Территория — это граница. Линия, которую ты проводишь и говоришь: здесь — моё, туда — не лезь. Ты когда-нибудь проводил такую линию?

Думаю.

Двадцать пять лет с Лией — и ни одного «нет, это слишком». Пятнадцать лет с Мариной — и ни одного «стоп, дальше нельзя». Десять лет с Айно — и ни одного «это моё, не трогай».

Ни одной границы.

Ни одной территории.

— Понял, — говорю.

— Не понял, — возражает медведь. — Услышал — да. Понял — нет. Понимание придёт позже. Или не придёт. С людьми — непредсказуемо.

Возвращается на сосну. Садится.

— Теперь про курицу, — говорит он.

— Что про неё?

— Курица напала на щуку. Почему?

— Михалыч сказал — ненавидит рыбу с детства.

— Ерунда. Курицы не ненавидят. У них нет для этого нужных нейронов. Курица напала, потому что щука — чужая. Незнакомая. Опасная — с точки зрения куриного мозга.

— Щука — опасная для курицы?

— Конечно. Щука — хищник. Курица это чувствует. На уровне инстинкта, который старше любого разума. «Незнакомое — опасно. Атакуй или беги». Курица выбрала — атаковать.

— И что это значит для меня?

Медведь смотрит на меня долго. Внимательно.

— Ты когда-нибудь атаковал незнакомое? — спрашивает он. — Или всегда — приручал?

— Приручал, наверное.

— Вот именно. Ты встретил Лию — и приручил. Встретил Марину — приручил. Айно — приручил. Этери — приручил. Четыре женщины — четыре приручения. Как будто ты собираешь зоопарк, а не строишь жизнь.