Книга Четыре дороги домой, страница 34 – Лебрута алей Ла

— Я их люблю.

— Любишь — или коллекционируешь?

Молчу.

Потому что не знаю ответа.

Или — знаю, но боюсь произнести.

— Курица, — продолжает медведь, — честнее тебя. Она видит чужое — и атакует. Ты видишь чужое — и тащишь в свою берлогу. Не потому что нужно. Потому что страшно оставить снаружи. Вдруг пригодится. Вдруг понадобится. Вдруг без этого — пусто.

— Мне не пусто.

— Тебе переполнено. Это другая форма пустоты. Когда внутри столько всего, что не осталось места для себя.

Из-за деревьев выходит Айно.

Та же коса. Те же глаза. То же платье, которое шевелится без ветра.

— Карху, — говорит она медведю. — Ты слишком жёсток.

— Я реалист.

— Ты медведь. Медведи не понимают людей.

— Люди не понимают людей. Я хотя бы пытаюсь.

Айно садится рядом со мной. От неё пахнет травами, дымом, чем-то древним.

— Он рассказал тебе про гуся и курицу, — говорит она. — Теперь я расскажу про щуку.

— Про щуку?

— Про щуку, которую ты поймал. Которая билась, кусалась, вырывалась. Которая почти ушла.

— И что про неё?

— Щука не хотела умирать. Это понятно. Но дело не в этом. Дело в том, как она боролась.

— Как?

— До последнего. Без компромиссов. Без «ладно, может, плен — не так уж плохо». Без «может, договоримся». Щука знала одно: свобода или смерть. Третьего не дано.

— И?

— И ты — не щука. Ты — тот, кто всегда выбирает третье. Компромисс. Середину. «И то, и другое, и можно без хлеба». Двадцать лет ты избегаешь выбора, потому что выбор — это потеря. А ты не умеешь терять.

— Все умеют.

— Нет. Терять — это навык. Как плавать. Как готовить. Как любить. Ты научился многому. Но не этому.

Медведь кивает.

— Природа проста, — говорит он. — Гусь защищает территорию — или умирает. Курица атакует врага — или становится жертвой. Щука борется за свободу — или попадает на сковородку. Никаких «а что, если». Никаких «может быть». Только — да или нет. Жизнь или смерть. Выбор.

— А люди?

— А люди придумали слово «потом». И слово «может быть». И слово «посмотрим». И решили, что это — мудрость. А это — трусость. Красиво упакованная, логически обоснованная, социально одобренная трусость.

Молчу.

Потому что он прав.

Двадцать лет «потом».

Двадцать лет «может быть».

Двадцать лет «посмотрим» — и ничего не изменилось, только добавилось ещё одно «потом», ещё одно «может быть», ещё одно «посмотрим».

— Что мне делать? — спрашиваю.

— Выбрать, — говорит Айно.

— Что выбрать?

— Неважно что. Важно — выбрать. Одно. Не четыре. Не два. Одно.

— А если я выберу неправильно?

— Тогда — выберешь снова. В этом и смысл. Выбор — не приговор. Выбор — начало. Ты делаешь шаг, смотришь, куда пришёл, и делаешь следующий. Или — стоишь на месте и гниёшь.

Медведь поднимается.

— Мне пора, — говорит он. — Завтра ты уедешь. Вернёшься в свои четыре жизни. И забудешь этот разговор. Как забывал все предыдущие.

— Я не забуду.

— Забудешь. Люди всегда забывают. Потому что помнить — больно. А забыть — легко.

Он уходит в лес. Останавливается. Оборачивается.

— Но если вдруг не забудешь, — говорит он, — если вдруг проснёшься и вспомнишь — вспомни гуся. Который знает свою территорию. Вспомни курицу. Которая атакует чужое. Вспомни щуку. Которая борется до последнего.

— И что потом?

— Потом — стань ими. Хотя бы немного. Хотя бы на день.

— А ты? Кем стать тобой?